– Конечно же, голубчик мой Густав Карлович, – рассеянно сказал он, – непременно поезжайте. Ежели так будет надо, то и отпуск мы вам выправим бессрочный. Хоть нам Николай Александрович теперь никто, а вот для вас, как для финского уроженца, он продолжает оставаться монархом.

Да уж, Алексею Алексеевичу сейчас не позавидуешь. За два дня до того разговора к нам в Школу заглянул Великий князь Михаил Александрович и имел с начальником школы весьма продолжительную беседу. О чем там шла речь, нам неизвестно, да вот только генерал Брусилов с тех пор будто сам не свой. Но это было уже не мое дело…

Получив разрешение, я отправился на Финский вокзал и сел на поезд. Так я делал всегда, когда мне хотелось посетить родной город. В пути мне пришлось провести почти весь день. Это только на карте кажется, что Гельсингфорс совсем рядом с Санкт-Петербургом, но на самом деле по железной дороге это больше половины расстояния от Питера до Москвы. В итоге на дорогу я потратил почти девять часов, ужасно утомился, в силу чего не поехал представляться государю на ночь глядя, а направился в свой городской дом. Там я привел себя в порядок, выспался и, зная привычки государя, рано утром отправился в Великокняжеский дворец. По пути меня немало удивил город – какой-то пришибленный, притихший, – и фланировавшие повсюду вооруженные матросские патрули.

У парадного входа вместо дворцовых гренадер, приличествующих этому месту, стояли солдаты совершенно невозможного вида, одетые в черно-зеленые пятнистые мундиры, из-под которых выглядывали полосатые морские тельники. Как же, знаем: это головорезы из особой бригады князя-консорта, герои Тюренчена и Цусимы, а также верные псы императрицы Ольги. Скажи при них о государыне плохое слово – загрызут насмерть. Впрочем, службу эти солдаты тоже знают на ять. Узнав мое имя и титул, а также то, по какому делу я явился во дворец, они, не колеблясь ни минуты, вызвали слугу – и тот сопроводил меня к курительной комнате, где государь после завтрака отравлял свой организм свежим никотином.

И Николай Александрович был там не один, а в компании седоволосого капитана первого ранга, незнакомого мне. Впрочем, об этом человеке я слышал… но никогда его прежде не видел. О господине Иванове в петербургском обществе говаривали разное. Одни называли его посланцем Князя Тьмы, другие – посланным Господом архангелом; но никто – подчеркиваю, никто – не мог назвать его пустым и случайным человеком, вроде отиравшегося подле Государя перед войной отставного ротмистра Безобразова. Впрочем, к моему появлению этот господин отнесся вполне положительно, и по тому, как он переглянулся с Николаем Александровичем, я понял, что приглашение, которое послал мне государь, было согласовано с этим человеком. И государь не преминул подтвердить мою догадку.

– Здравия желаю, Ваше императорское Величество, – первым поздоровался я, – подполковник Маннергейм явился по вашему вызову…

– Здравствуйте, дорогой Густав Карлович, – отозвался государь, – мы очень рады вас видеть. У нас с Михаилом Васильевичем на вас большие виды. Но только не надо нам льстить, называя Величеством. Я теперь всего лишь вассал своей любезной сестры, Великий князь Финляндский, и не более того – а значит, всего лишь Светлость. Впрочем, давайте оставим эту тему и поговорим о деле. Вы нам нужны, поскольку без вашей помощи нам придется тяжело.

– Слушаю вас, государь, – с тревогой в голосе произнес я. – Готов выполнить любое ваше поручение, каким бы сложным оно ни было.

Император и господин Иванов снова переглянулись, потом Николай Александрович с оттенком обиды (скорее, напускной) в голосе произнес:

– Господин Маннергейм, стоило Нам прибыть в Великое Княжество Финляндское, как ваши земляки отказали Нам в своей преданности. Сейм и Сенат отказались подчиняться Нам как своему государю, и на их сторону уже перешел Финляндский лейб-гвардии стрелковый батальон. То, что в городе пока не стреляют, ничего не значит – они надеются выжить нас из Гельсингфорса мирным путем, не производя ни единого выстрела. Кроме того, их пока еще пугает сводный батальон морской пехоты, который Наша сестра выделила нам в качестве личной охраны. Эти головорезы прекрасно вооружены и отлично обучены, а командир, нынешний князь-консорт, приучил их вступать в схватки с многократно превосходящим врагом. При этом им все равно, кого резать в дикой безудержной схватке: японцев или финнов. Кроме того, если бунт вырвется на свободу и мы не сможем справиться с ним самостоятельно, наша сестра государыня Ольга пообещала ввести сюда войска и, подавив беспорядки, ликвидировать Великое княжество Финляндское, включив его губернии непосредственно в состав Российской империи, а всех виновных в мятеже загнать в какую-то Воркуту. Конечно, это может случиться только после Нашей смерти; но кто знает, на что способны бунтовщики, твердо вознамерившиеся оторвать Финляндию от России… Мы слышали, что многие из них поклялись убить Нас при первом же удобном случае.

Восторг спер мне горло. Мой государь попал в трудную ситуацию и теперь просит у меня помощи!

– Ваша Великокняжеская светлость, – от волнения дав изрядного петуха, сказал я, – я сделаю все, что бы вы ни повелели… Клянусь вам в этом!

Николай Александрович принял величавую позу и произнес:

– Мы повелеваем Вам, Карл Густав Маннергейм, в дальнейшем состоять при Нашей особе, принять должность нашего главнокомандующего и приложить все возможные усилия к подавлению мятежа и наведению в Великом княжестве Финляндском надлежащего порядка. Все активные участники и подстрекатели беспорядков должны быть арестованы и подвергнуты заключению в казематах Свеаборгской крепости, где над ними будет проведено тщательное дознание и учинен военно-полевой суд. Обычное судопроизводство при этом отменяется и может быть введено обратно только Нашим указом…

Господин Иванов хмыкнул и добавил низким, немного угрожающим тоном:

– Если мятеж не подавите вы, дорогой Густав Карлович, то этим делом займутся люди, для которых бунтовщики – не более чем смазка для штыка. Жалеть никого не велено, в том числе и тех, кто укрылся за рубежами нашего богоспасаемого отечества. По принципу «око за око, зуб за зуб» – имперская безопасность начнет действовать, невзирая на линии границ. Арестовать они там никого не смогут, а вот пристрелить – вполне. Вашего старшего брата, насколько я помню, выслали в Швецию за то, что он злоумышлял оторвать Великое княжество Финляндское от Российской империи. Так вот: если вы не справитесь с порученной работой, можете с ним заранее попрощаться…

– Вы мне угрожаете, господин Иванов? – раздраженно спросил я.

– Нет, – с серьезным видом ответил тот, – предупреждаю. Или вы с нами, или пеняйте на себя, третьего не дано. Когда дело касается государственных интересов, мы ничуть не сентиментальны и не ограничены никакими нормами морали; положение слишком опасно, чтобы разводить тут политесы.

– Скажите, господин Иванов, – так же серьезно спросил я, – вы со всеми, кого пытаетесь привлечь на свою сторону, так суровы и безапелляционны?

– Да, со всеми, – ответил он, – кого пытаемся привлечь, так сказать, с противоположной стороны фронта. Ваше будущее, с нашей точки зрения, небезупречно, но мы решили дать вам шанс реабилитироваться. И решающий голос в принятии этого решения принадлежал государю Николаю Александровичу…

Упомянутый государь Николай Александрович, который до того момента просто стоял и слушал наш разговор, вдруг заговорил.

– Действительно, Густав Карлович, – прокашлявшись, произнес он, – Михаил Васильевич раскрыл перед нами все перипетии вашей еще не состоявшейся судьбы, и мы нашли ее весьма печальной. Но поскольку вы, хотя и предали Россию, но до самого конца своих дней оставались глубоко преданны лично нам, то мы, и никто другой, приняли решение дать вам второй шанс. Ибо кто еще, кроме преданного нам местного уроженца, сможет навести порядок в Великом Княжестве Финляндском, устранив и уврачевав запущенные смердящие язвы?