Я сразу вспомнил, как в нашей реальности этот же персонаж, ощутив свою слабость, пытался спрятаться за спиной Витте, а потом, убедившись, что на того где сядешь, там и слезешь, сменил великого комбинатора на более надежного Столыпина. И тут то же самое, хоть и этажом ниже. Увидев недружелюбную встречу, которую ему устроили в Гельсингфорсе, Николай вдруг осознал, что не способен управлять не только огромной Российской империей, но и маленьким Финляндским княжеством. Утопающий хватается не только за соломинки, но и за другие, куда менее приятные вещи – вроде лезвия меча или гадюки; ну а Николай Александрович ухватился за меня. Ничего, я выдержу и не утону. Но только бы не получилось как со Столыпиным, когда ставшего ненужным премьера сняли самым радикальным способом, через шашни с эсеровскими боевиками. Хотя сейчас это навряд ли: товарищ Мартынов основательно повывел как эсеровскую боевку, так и чиновных интриганов-коррупционеров, играющих в подобные игры. А в то, что меня начнут подсиживать люди Павла Павловича Одинцова, я совершенно не верю.

– Да, государь, – сказал я, предварительно промокнув салфеткой губы, – разумеется, я выполню вашу просьбу и приду к вам на помощь. И в то же время вы должны помнить, что иногда для спасения ситуации мне понадобится ваше высочайшее соизволение, без которого я буду бессилен предпринять необходимые меры.

Бывший император тяжело вздохнул.

– Разумеется, Михаил Васильевич, – сказал он вполголоса, – я ведь не за себя беспокоюсь, а за своих девочек… Мне кажется, что Финляндия только притворяется цивилизованной европейской страной, а на самом деле тут в любой момент может случиться что-то невероятно ужасное.

– Вы одновременно и правы, и ошибаетесь, – ответил я, – вы ошибаетесь потому, что Финляндия – это типичная европейская страна, тяготеющая скорее к Швеции, чем к Российской империи, и в тоже время правы в том, что тут в любой момент может произойти нечто ужасное. Любая, даже самая цивилизованная, нация способна на самые невероятные мерзости – так что уж говорить о крае, чья цивилизованность не выстрадана веками собственной истории, а просто пожалована сверху… Когда император Александр Первый даровал Великому Княжеству Финляндскому Конституцию, Сейм и собственное правительство, сделав его автономным по отношению к основной территории Российской Империи, мог ли он знать, что сам, своими руками, создает язву, прилепившуюся с боку государственного организма? Главная задача, которую это псевдогосударство ставит перед собой – это отрыв от России и переход к самостоятельному существованию или возвращение в объятия Швеции… Ну как же может быть иначе: ведь вся финская элита – это либо этнические шведы, либо шведоговорящие финны…

– Вы говорите исходя из опыта вашего двадцатого века? – немного сочувственно спросил Николай.

– Верно, Государь, – ответил я, – да только то, что случилось с Финляндией – только полбеды. Она и так, стараниями императора Александра Первого, была отрезанным ломтем. Гораздо хуже то, что после вашего свержения по-европейски образованная национальная интеллигенция окраин Империи тут же принялась копировать финский опыт. Победившие буржуазных националистов большевики расширили и углубили их деятельность, и в результате территория бывшей Российской империи оказалась разрезанной на четырнадцать «финляндий» и Российскую республику (примерно в границах шестнадцатого века). Правда, они почти сразу спохватились, что так их сожрут поодиночке – и объединили эти псевдогосударства в федеративный союз, члены которого, однако, были связаны несколько сильнее, чем нынешняя Финляндия привязана к России. Уж, по крайней мере, большевистская полиция и жандармы с равным успехом действовали на территории всего Союза. И все бы хорошо, но все эти национальные республики страдали все той же финской болезнью – то есть их элиты, стремясь к отделению от России, потихоньку подтачивали межгосударственный союз…

– Михаил Васильевич, – недоуменно произнес бывший император, – я что-то не понимаю, к чему вы клоните…

– Я клоню к тому, – ответил я, – что для того, чтобы справиться с этой проблемой, необходимо принять радикальные меры и действовать решительно, без оглядки на общественное мнение и реакцию мировых держав.

Николай Александрович снова посмотрел на меня с непонимающим видом.

– Поясните подробней, Михаил Васильевич, – сказал он, – какие радикальные меры вы предлагаете принять, чтобы спасти положение в Великом Княжестве Финляндском?

– Очень простые, – пожал я плечами, – Великое Княжество из конституционной монархии должно превратиться в монархию абсолютную, а нынешние Сейм и Сенат (правительство) должны быть распущены, а их члены отданы под следствие с целью выяснить, каким образом эти люди собирались отторгнуть Финляндию от Российской империи и злоумышляли против власти государя-императора и государыни-императрицы.

– Да? – удивился бывший император, – но это же вызовет бунт!

– Разумеется, – ответил я, – но этот бунт случится в тот момент, когда мы будем к нему готовы, а для заговорщиков все произойдет неожиданно, и к тому же они будут лишены руководства. Используя эти преимущества, мы сможем быстро усмирить волнения и, кроме того, у нас будет повод сослать их активных участников к черту на кулички.

– Ага, понимаю, – кивнул Николай Александрович, – как грозилась сестрица Ольга, строить шахты в этой, как ее, Воркуте. И, кстати, где эта Воркута и что там за шахты?

– Воркута – это на севере, в самодийской тундре, – вместо меня вдруг ответила госпожа Лисовая, – город будет основан на огромном месторождении высококачественного каменного угля, и первыми его жителями в нашем прошлом были как раз каторжники, работающие на шахтах.

– Ну, – Николай Александрович явно потерял интерес к этому разговору, – если Ольга хочет снова сослать туда каторжников, значит, так тому и быть. Но вот что она скажет на то, что мы сами своими действиями будем провоцировать бунт, который придется подавлять русским солдатам?

– Ничего государыня Ольга Александровна вам не скажет, – ответил я. – Ваша сестра признает за вами право исправить ситуацию и де-юре, и де-факто. Как, собственно, и Павел Павлович, и господин Мартынов, и ваш брат Великий князь Михаил Александрович. Они не только не выступят против нас, но и полностью поддержат любые наши действия, отдав приказ военным частям и флотским экипажам оказать нам полное содействие в наведении в Финляндии истинного порядка. Гордиевы узлы не распутывают, их разрубают со всей возможной решительностью. Мыслимое ли дело, когда у власти в Сенате и Сейме находятся сепаратисты и мятеж готовится почти открыто, на глазах у всех. Кроме того, Великое княжество превратилось в отстойник для революционеров и террористов всех мастей, расположенный буквально под боком Санкт-Петербурга. Нет, этот нарыв должен быть вскрыт и вычищен от скверны, и только потом настанет время врачевать оставшуюся после него рану.

– Да, Николай, – поддержала меня Лисовая, – Михаил Васильевич прав. Или мы наведем тут порядок, или эта Финляндия проглотит нас и не подавится – а вместе с нами погибнут все проживающие тут русские: от семей офицеров до простых мастеровых.

– Вот уж сосватали вы меня, Михаил Васильевич, – вздохнул Николай Александрович, – от чего бежал, к тому и вернулся… Только у меня теперь не тот размах.

– Ну извините, Николай Александрович, – вздохнул я, – других вариантов под рукой не оказалось. Должности эмира Бухарского и хана Хивинского, по моему мнению, оказались бы еще хуже. Дикие места, иноверное и злобное население, не самый приятный для европейцев климат; да и вакансии-то заняты – пришлось бы придумывать какую-нибудь войну для того, чтобы освободить их.

– Ну да ладно, – махнул рукой Николай, – чему бывать, того не миновать. Дам я вам на все необходимое монаршее соизволение, но прошу вас, действуйте аккуратно, чтобы мне потом было что передавать в наследство старшей дочери.

На этом разговор не закончился.