Воздух наполнил неприятный хлюпающий звук. Влажный звук кола, входящего в грязь, ножа, перерезающего лозу. Аэлиус замер, глядя вниз на клинок, который прошил его грудную клетку насквозь. Его рот беззвучно двигался, даже когда колени подкосились, и он рухнул головой вниз по ступеням, застыв смятой кучей.

Сарай мгновение смотрела на дрожащую грудь врага, затем повернулась к толпе.

— Начнём с одного полена.

Какое-то время никто не двигался.

Затем Гай, чьи глаза были влажными от слёз, пошатываясь, сошёл вниз по ступеням к груде дров, которая всегда лежала в дальнем правом углу сцены.

Несколько стражников схватили Аэлиуса за белые одежды, волоча его к столбу в центре сцены, где они привязали его. Его пальцы дёргались, в слабости он мог вызвать лишь крошечные искры молний. Кадра был сильнее.

Гай положил полено у ног Аэлиуса и повернулся к ней, низко поклонившись. Присев рядом, Сарай высекла огонь и отступила, когда пламя охватило дерево. Аэлиус вяло качал головой, не в силах вытащить меч, пронзающий его тело.

— Аэлиус из Эдессы, вы обвиняетесь в убийстве бесчисленного количества людей, включая бывших Петиторов. Ваши преступления — подкуп, клевета, пытки, покушение на убийство, взяточничество, коррупция и практически каждое низкое деяние, которое может совершить выборное должностное лицо, — мягко сказала Сарай. — Как вы ответите на обвинение?

В его взгляде вспыхнул страх, когда огонь начал лизать его ступни.

Сарай повернулась к Гаю:

— Ещё полено.

Кто-то вложил бревно ей в руку. Она обернулась и увидела ещё одного стражника Кадры с красными от слёз глазами. Несколько его людей ждали, все они несли дрова. Она сжала плечо стражника в безмолвной скорби, прежде чем бросить хворост к ногам Аэлиуса.

Тот взвизгнул, когда полено треснуло, обдав его ноги снопом искр.

— Как вы ответите на обвинение? — снова спросила Сарай, слишком опустошённая для того, чтобы испытывать злорадство.

Кровь хлынула из его рта, когда он открыл его, пытаясь заговорить.

Она склонила голову набок:

— Ещё полено.

Одно за другим их подавали ей, и она укладывала каждое у ног человека, который загубил столько жизней ради звонкой монеты.

Ей не пришлось долго ждать: жар добрался до его пяток, обвился вокруг лодыжек под диссонирующую музыку его криков. Выдохнув, Сарай села на край сцены, обхватив колени руками, пока Тетрарх Эдессы, Верховный Маг Аэлиус, сгорал заживо с собственным клинком в груди. Языки пламени лизали его щеки, люди проклинали его имя, а стражники с упоением подбрасывали дрова в костёр во имя того, чью жизнь он отнял.

Она не могла понять, что стоит за её безмолвными слезами — дым или горе.

Значит, вот она, месть, — оцепенело подумала Сарай. Разбитая, пустая чернота там, где должна быть радость, никакой пышности и торжества. Да и откуда им взяться? Меньше чем за день Тетрархия сократилась до одного-единственного Тетрарха. А человек, которого она любила, был мёртв.

— Сарай… — Цисура пошатнулась, подходя к ней; её голос звучал так, будто она была в шоке. — Ты…

— Оставь меня. — Она была последним человеком, которого Сарай хотела видеть.

— Обернись, тебе нужно…

Она метнула на Цисуру такой яростный взгляд, что та отступила на несколько шагов. Но за их спинами начали расти шепотки. Взволнованные. Исполненные трепета. Сарай замерла, услышав шаги сапог за своей спиной. На другом конце сцены Гай мертвенно побледнел. А кто-то сел рядом с ней.

Она не пошевелилась. Не повернулась, чтобы взглянуть на своего спутника. Она уже однажды обманула сама себя. Если сделает это снова, она, возможно, уже никогда не сможет остановиться.

— Он выглядит лучше обугленным, — пробормотал прекрасный голос. — Но я думал, ты не одобряешь сожжения.

Её нижняя губа задрожала.

— Ты не обязана прощать меня, — продолжал голос. — Ты ничего мне не должна. Но я должен спросить.

Она упорно смотрела прямо перед собой, пока его голос не стал чуточку хриплее.

— Кажется, у меня в груди не хватает дыры. Ты ведь ничего не знаешь об этом, верно?

Она взорвалась:

— Из всех хавидских вещей, над которыми можно шутить… — Она резко повернулась к нему и замерла.

С глазами-кинжалами и жестокой усмешкой на губах Дреневан бу Кадра, мучитель её сердца, сидел рядом с ней — абсолютно невредимый.

Я никогда не говорил, что откажу тебе в его возвращении, — прошептал ледяной голос у неё в голове. И если бы она могла пошевелиться, она бы осела на пол и разрыдалась от облегчения.

Взгляд Кадры скользил по её чертам, опускаясь на руку, которую она почти разрубила пополам. С грубым проклятием он потянулся к ней, но замер, как только его руки коснулись её кожи: тяжесть прошлого легла между ними.

Осознавая, что на них устремлены сотни глаз, она устало поднялась и протянула к Кадре свою здоровую руку.

— Боги ответили, — провозгласила она толпе и лишь слегка поморщилась, когда площадь взорвалась ликующим рёвом. После этого у неё не осталось слов.

Кассандана взяла управление на себя, прижимая руку к раненому плечу. — В грядущие дни нам предстоит многое сделать. Записать всё, что здесь произошло, и выстроить гарантии, чтобы не допустить повторения подобного. Но это заботы будущего. Сегодня мы отдыхаем и залечиваем раны. Мы соберёмся вновь через четыре дня, — произнесла она слабым голосом, и её слова встретили новыми приветственными криками.

Зрители на Эквитасе начали расходиться. На помосте Анек покачали головой, выглядя ошеломлёнными, прежде чем дать понять, что они и Кассандана уходят. Цисура, лишившаяся поддержки своей фракции, безразличным взглядом проводила толпу, а затем тихо ушла следом. Гай повернулся к ним, низко поклонился, а затем потащил обугленный труп Аэлиуса со сцены — тело глухо стучало о каждую ступеньку.

И тогда остались только она и Кадра. И правда между ними.

За прошедшие минуты его лицо снова стало непроницаемым, глаза — осторожно пустыми, когда она повернулась к нему. Пытаясь разрушить это жёсткое спокойствие, она бросила ему перчатку.

— Я вижу, ты хорошо заботился о моей ленте, — начала она и заметила, как по его телу пробежала почти незаметная дрожь. Она знала — он ждал упрёков и осуждения.

— Мне сказали, что ты мертва, — просто ответил он.

— Отус искренне верил, что ты виновен. Он велел исцелить меня, дал новое лицо, а затем отправил обратно в Арсамею. — Она глубоко вздохнула. — Я потратила четыре года, ненавидя тебя.

Кадра склонил голову, оставаясь отстранённым и закрытым. — Понятно.

— Я помнила не многое, но узнала твой голос на Церемонии облачения. Даже когда я согласилась остаться в башне Аоран, я собиралась уничтожить тебя.

Его лицо напряглось.

— Тогда почему ты спасла меня? — Он перевел взгляд с её кровоточащей руки на руны, начертанные на сцене. — Почему рискнула своей жизнью ради меня?

— Ты сделал то же самое.

— Тебе было четырнадцать, и я оставил тебя умирать, — выдавил он. — Я обязан тебе всем. Ты мне — ничем.

— Твой долг уплачен.

Он покачал головой. — Не будь так скора на прощение. Настанут дни, когда это снова всплывет между нами. И ты возненавидишь меня за это.

— Ты всё время это повторяешь. Что я буду ненавидеть тебя или жалеть о том, что была с тобой. Но если бы это было так, я бы не призывала Смерть, чтобы умолять за тебя! — огрызнулась она. — Боги, я люблю тебя, Кадра, но ты — самый большой дурак во всей Эдессе.

Он моргнул, и она рассмеялась.

— Я потратила последние несколько месяцев на то, чтобы простить тебя, — сказала она, делая шаг ближе. — Недолюбливала, сомневалась, восхищалась — хоть и неохотно. Я уже прошла все стадии между горем и принятием. И это было ещё тогда, когда я задавалась вопросом, не ты ли сбросил меня с башни Сидран.

— Я оставил…

— Меня Смерти? Да. — Она пожала плечами. — Но ты помчался следом за мной в четырёхлетнем извинении. Цисура даже не попыталась.