Тихо ступая по атриуму, она замерла, услышав повышенные голоса, доносившиеся из кабинета Кадры. Заглянув в замочную скважину, она увидела Катона у одного из диванов — он был в ярости. Кадру было видно хуже, но она могла различить его лицо и мрачную решимость в глазах.

— Как ты мог быть таким безрассудным?!

Невозмутимый Кадра поднёс бокал вина к губам.

— Всё готово.

— Дреневан! — Сарай вздрогнула от этого рыка. — Она не готова! Она и так достаточно измотана!

— Другого пути нет.

Она замерла, поражённая безапелляционностью в тоне Кадры.

— В такие моменты я понимаю, почему Отус называл тебя монстром, — выплюнул Катон.

Кадра саркастически улыбнулся.

— И посмотри, где он, а где я.

Катон ударил кулаком по столу. Сарай бросилась к парадной двери как раз в тот момент, когда он вылетел из кабинета. Притворившись, что только что пришла, она отпустила дверную ручку.

— Что-то случилось?

— Просто… — Катон изо всех сил пытался взять себя в руки. — Пожалуйста, убедись, что с ним всё в порядке, — наконец пробормотал он и покинул башню.

Она с опаской покосилась на дверь кабинета, замерев от потока грубых проклятий, доносившихся изнутри, каждое из которых было грязнее предыдущего. Покраснев, она задумалась о преимуществе ночёвки в атриуме, но дверь приоткрылась шире, и она увидела Кадру.

Он был весь в крови.

Дыхание Сарай сбилось, когда он с очередным проклятием стянул с себя тунику. Мощные мышцы перекатывались под кожей при каждом движении, несколько бледных шрамов на талии поблёскивали в свете очага, но не это приковало её внимание.

Ряд глубоких рваных ран протянулся по обеим ключицам, огибая плечо и уходя глубоко на спину. Ещё более отвратительные пробоины покрывали его грудь, мышцы живота были практически искромсаны. Влажные от пота волосы падали на лоб, пока он мрачно осматривал степень повреждений. Как он мог так ровно разговаривать с Катоном? Она бы уже кричала от боли. Что, во имя Хавида, произошло за те несколько часов, что прошли с их возвращения из дома Децимуса?

Оторвав полосу от рулона бинтов, Кадра промокнул кровь, затем попытался обмотать другую полосу вокруг плеча, поморщившись, когда она соскользнула, впиваясь в раны. Обернувшись, он замер, увидев её в дверях.

Глаза Сарай проследили за кровавой дорожкой, стекавшей по его телу к луже, в которой туника окрашивала безупречные плитки пола в алый цвет. Крови было слишком много, чтобы вся она принадлежала ему.

— Скольких ты убил? — Её вопрос повис в пропитанном запахом железа воздухе, словно перчатка, брошенная в лицо.

— Двенадцать. — Он завязал бинт на одной из ран, умудряясь выглядеть невозмутимым, несмотря на багровые ручьи, чертившие путь по его израненной груди.

Любая здравомыслящая женщина убежала бы. Она сделала нетвёрдый шаг к нему.

— Тебе нужно к лекарю, — хрипло сказала она.

— И сообщить Аэлиусу и Туллусу, что я ранен? — Гравийные нотки в его голосе намекали на то, что он едва сдерживает боль. — Я мог бы так же легко распахнуть свои ворота и снять защитные чары, раз уж на то пошло.

— Ты пошла на такой риск со мной, — она сократила расстояние между ними до минимума, впитывая резкие, подавляющие запахи вина, пота и железа. — Я могла бы впустить в твой дом кого угодно.

— Ты презирала меня, — уголок его рта приподнялся в полуулыбке. — Но на Обряде облачения ты рискнула собой, чтобы человек, который был отбросом общества, получил справедливый суд. Этого было достаточно. — Её дыхание перехватило, когда он коснулся окровавленным костяшками её подбородка. Кадра склонил голову, глядя на неё сверху вниз. — Чтобы надеяться, что ты выберешь меня.

Её пульс участился вдвое. Капля крови скользнула по его руке и сорвалась с кончика пальца, упав на пол. Эти раны оставят шрамы на всю жизнь, его мышцы никогда не восстановятся прежними. Он должен был это понимать.

Она заговорила быстро: — Я могу исцелить это.

Он замер, не довязав бинт.

— Только если ты хочешь, чтобы я это сделала, — пробормотала она.

В его глазах вспыхнул огонёк, прежде чем он размотал один из бинтов. И стал ждать. Она отбросила иллюзию и провела уколотым пальцем по бешаз. Она протянула руки, и, точно так же, как он делал, когда она пыталась исцелить себя, он придержал её пальцы, прижимая их к золотистой коже его живота. Медленно, неуверенно, она очертила рваные края одной из ран и закрыла глаза, погружаясь глубоко внутрь. Порезы были чудовищно глубокими, но, к счастью, внутри ничего не застряло. Алая кровь окрасила её руки, пока магия текла из её кончиков пальцев, связывая разорванные ткани, восстанавливая повреждённые артерии и мышцы. Она знала, что это жжётся, но он сидел неподвижно, как изваяние.

Спустя долгое время она открыла глаза: на его животе не осталось ни следа. Кадра посмотрел на неё, прежде чем размотать остальные импровизированные повязки. Не говоря ни слова, она принялась за самые тяжёлые раны — те, что буквально искромсали его грудь.

Тишина между ними растянулась, нагруженная вопросами, которые он не задавал, и неистовым голодом, который разгорался в ней с каждым прикосновением её ладоней к его плоти.

Она сдалась первой. — В детстве я хотела стать целителем. — Она перешла к следующему порезу, избегая его глаз, когда он пытался поймать её взгляд. — Цисура была одарённой, и у неё было достаточно средств для Академии. У меня — нет, поэтому я училась всему, чему могла, самостоятельно. — Она горько усмехнулась. — Я очень старалась.

— Ты всегда стараешься.

Она печально улыбнулась. — Но местный целитель в Арсамее не хотел брать оборванку в ученицы. Поэтому, когда мне было четырнадцать, я уехала в Эдессу, чтобы присоединиться к Цисуре.

— И попробовать сдать вступительные экзамены, — буднично сказал он.

Она кивнула. — Я пробыла здесь чуть больше трёх дней, прежде чем мне пришлось вернуться.

— Почему?

— Ты видел шрамы. Цисура увезла меня обратно в Арсамею, как только я немного подлечилась. Я была не в состоянии что-либо делать. Всё, что я знала — это то, что у меня провалы в памяти обо всём, что произошло здесь, и что я больше никогда не смогу стать целителем. Я до сих пор могу причинять людям боль. Для этого не требуется точность, но справиться с серьёзными повреждениями в одиночку невозможно. Как видишь, — она сделала глубокий вдох, — мои руки разрушены.

В его глазах вспыхнула чёрная ярость. — Тот, кто причинил тебе боль, был здесь?

— Да.

— Кто? — это прозвучало как приказ.

— Я не знаю.

Она вспомнила Кадру, стоящего над ней и небрежно отдающего приказ сделать ей новое лицо, и разъярённого Отуса рядом с ним. Все эти годы она жаждала правды, а теперь ей хотелось лишь одного — чтобы она оставалась похороненной, чтобы быть уверенной: что бы он тогда ни сделал, это было не для того, чтобы причинить ей боль.

Как только последняя рана затянулась, Сарай отстранилась, глядя на кровь, покрывавшую её пальцы.

— Но ведь ты бы так не поступил, правда, Кадра? — тихо спросила она. — Ты бы не стал калечить невиновного так жестоко, чтобы тот захотел умереть.

— Нет. — Слово прозвучало гортанно. Взяв её руки, он очистил каждый её палец чистым бинтом. — Ты в порядке? После всего с Децимусом.

— Я возьму себя в руки. У меня осталось чуть больше суток. Я не могу позволить им победить.

Его взгляд стал расплавленным. Она подавила ноющее тепло, гудевшее в груди, мучительное желание протянуть руку и коснуться его хотя бы раз. Вместо этого она указала на его грудь.

— Новая кожа обычно чешется день-два. Доброй ночи, Кадра.

— Почему? — спросил он, когда она направилась к лестнице.

Она не стала притворяться, что не поняла его вопроса. — Потому что ты ошибаешься, — сказала она, чувствуя, как сердце колотится в бешеном ритме. — Я никогда не презирала тебя. Даже когда хотела этого.

В ответ на его молчание она подняла глаза и увидела, что он смотрит на неё с чувством, которое невозможно описать словами. Она не стала протестовать, когда он взял её за руку. На мучительное, электризующее мгновение ей показалось, что он притянет её к себе.