Девушка принюхалась к ветру и нахмурилась:

— Проклятье. Тогда я уйду прямо сейчас. Попытаюсь переслать немного фруктов с ближайшим купеческим обозом.

— Лучше сбереги монеты и съешь что-нибудь получше… — Сарай охнула, когда Вела бросилась ей на шею. Отстранившись так же быстро, как и обняла, та сунула руки в карманы, неловко кивнула и помчалась в сторону конюшен.

Живи хорошо, Вела. Боль в желудке Сарай поднялась к груди. Зависть, тоска, радость за подругу — она позволила этому чувству пустить корни, которые проросли до самых стоп её обветшалых сапог. А затем холод просочился внутрь и убил корни, почки и саму эту боль.

Бросив взгляд на раздражённого мага, колотившего в дверь таверны, она вернулась к своей ледяной жизни.

Проскользнув внутрь через чёрный ход, Сарай настороженно посмотрела на оценщика, заслонявшего собой дверной проём.

— Иду! — крикнула она, приседая за стойкой и шаря по карманам в поисках своей армиллы.

Бело-золотые браслеты, украшенные выгравированными по выбору владельца рунами, были для магов предпочтительным способом доступа к дремлющей магии — куда более аккуратным, чем альтернатива: пускание крови и вычерчивание рун самой кровью. Она извлекла булавку, вставленную в массивный шарнир браслета, уколола кончик пальца и размазала каплю крови поверх нихумб — руны «сокрытия». Серебро блеснуло в глубоких бороздках знака, а в груди отозвалось привычным рывком. Тёмно-бурые шрамы, обвивавшие её кожу, сначала размылись, а затем слились с ней, став невидимыми. Иллюзия, которую можно было развеять лишь прикосновением — секрет, который она хранила от сельчан, навык, который она оттачивала на случай, если всё же скопит достаточно денег на обучение. Раньше она никогда не использовала его на людях. Вопреки уверенности Кретуса в том, что её лицо отпугивает клиентов, оценщики обычно были слишком пьяны, чтобы обращать внимание на то, насколько изуродована подавальщица. Но этот явился слишком рано, она была одна, и, несмотря на то что её черты лица были изменены во время реконструкции, шрамы были редкостью — доказательством того, что даже усилия нескольких целителей не смогли полностью её восстановить. Они делали её узнаваемой. А ещё всегда оставался риск, что один из этих оценщиков мог оказаться им.

Отперев дверь, она склонилась в поклоне:

— Добро пожаловать в Арсамею. Я Сарай. Буду рада услужить вам, магистр…?

— Телмар. — Он пронёсся мимо неё в вихре фиолетовых одежд и рухнул на стул, стряхивая снег с плеч. — Ледяного вина. И закрой проклятую дверь, пока я не околел нас здесь насмерть.

Судя по налитым кровью глазам магистра, куда большей угрозой для него было захлебнуться в собственном пьянстве. Тем не менее Телмар выглядел достаточно трезвым, чтобы оценивающе осмотреть её, пока она доставала амфору лучшего ледяного вина Кретуса.

— Сядь, — властно приказал он, указывая на стул рядом с собой, как только она наполнила его кубок.

— Прошу прощения, магистр Телмар, но моё место — за стойкой.

Он одарил её презрительным взглядом:

— Клянусь Эльсарами, вы, деревенщины, до смерти меня утомляете. Ступай тогда за свою стойку. Будто у тебя есть кого ещё обслуживать. Все они заняты тем, что слушают одну и ту же речь из года в год. — Он перешёл на напыщенный тон: — «Ежегодно наши суды накапливают дела ответчиков, требующих помощи Просителя. Некоторых необходимо Исследовать, отделив их правду от лжи, и…»

— «…других необходимо Зондировать, а их воспоминания Материализовать публично для оценки», — закончила Сарай, и магистр щёлкнул пальцами.

— Видишь? Тебе стоит произнести эту речь в следующем году. Я устал пожимать руки и выслушивать хвалу, словно я один из Эльсаров. От вас же разит за версту.

Похоже, не за распутством пришёл. Она села напротив него:

— Как продвигаются поиски Кандидатов?

Телмар посмотрел на неё так, словно прикидывал её стоимость. Его глаза подернулись пеленой:

— А как ты думаешь? Словно то, что Просители последние несколько лет кончают с собой самыми богомерзкими способами, не должно было охладить пыл.

— А как насчёт того, чтобы одолжить их у других городов?

Он фыркнул:

— Никаких шансов. Ни один претор или трибун не отдаст их, а Просители, которые раньше рвали жилы, чтобы служить Тетрарху, теперь к ним на пушечный выстрел не подойдут. Они предпочтут быть привязанными к какому-нибудь безвестному деревенскому чиновнику, чем стать трупом в Эдессе. Только трое Кандидатов из выпуска этого года не сбежали, и за ними следят на случай, если попытаются.

— Цисуре одна из этой тройки, не так ли? — На недоумённый прищур Телмара Сарай пояснила: — Светлые волосы, тёмные глаза. Память — как медвежий капкан.

— О да. Учил её владеть мечом в прошлом году. — Он усмехнулся, глядя на её невозмутимое лицо. — Не о том думаешь, подавальщица. Я имел в виду буквально. Она была ужасна с клинком. Не удивлюсь, если она умрёт первой.

— Не говори так, — процедила она сквозь зубы.

Телмар небрежно отмахнулся:

— Ну, она заканчивает обучение. Пришло время прикрепить её к какому-нибудь чиновнику, а вакансии есть только у Тетрархии. Её отец, кажется, очень горд.

А ведь Сарай была готова найти убежище в уверенности Маруса. Но вот перед ней сидит оценщик, преподаватель Академии, рассуждающий о том, что Цисуре на пороге смерти.

Стена, скрывавшая её скудные воспоминания о той ночи, дрогнула. Она медленно втянула в себя воздух, но этого оказалось мало. Каждый вдох возвращал звук, осколок памяти о её пути в Эдессу четыре года назад. Как она забилась в телегу торговца фруктами, преследуя всего две цели: последовать за Цисуре в Эдессу и стать настолько прославленным целителем, чтобы никто не смел смотреть на неё свысока. Как спрыгнула с телеги, готовая идти вперёд, и… кровь. Дождь. Влажный хруст, когда её тело ударилось о булыжную мостовую. Осколки рёбер, вонзающиеся в лёгкие…

Её кулак ударил по столу. Телмар настороженно посмотрел на неё:

— Разве каждый год гибнут все Просители?

— По-разному. Когда умирает один, остальные пугаются и бегут. Но в прошлом году умерли все. — Он рассмеялся в свой кубок. — А мы всё равно тащимся в каждый медвежий угол Ур Динье, в поисках новых жертв.

— Но Просители других чиновников живы и здоровы! Почему убивают себя только те, кто служит Тетрархии?

Стеклянные глаза Телмара потухли:

— Мы ничего не можем поделать. — Окунув палец в вино, он помешал его и стряхнул капли на стол. — Ты разливаешь вино, а я охочусь за душами, чтобы бросить их на эту работу. А уж выживут они или нет — их дело.

Подожди. Её голова резко дёрнулась вверх.

— «Бросить на работу»? А что стало с четырьмя годами обучения?

Он почесал короткую бороду:

— Клянусь Мудростью, я знал, что новости доходят сюда медленно, но неужели ты не слышала, что Тетрархия отменила это требование? Лучше необученный Проситель, чем вообще никакого.

Она вытаращилась на него:

— Ты шутишь. Тетрархия не может быть настолько в отчаянии.

— Ещё как может. — Он пожал плечами в ответ на её отвисшую челюсть. — Умение отличить правду от лжи — единственный стандарт, который имеет значение на этой работе, и с этим справится любой необученный Кандидат. Академия учит утонченности и теории, но если Кандидат продержится достаточно долго, работа вышколит его лучше любого обучения. Взять хотя бы меня. — Он ткнул пальцем в своё лицо, чуть не выколов себе глаз. — Шесть лет учёбы, и всё, что я вынес — это чушь о Пограничных войнах. Чуть не погиб во время своего первого магического шторма, потому что меня не научили, как справляться с…

Сарай перестала слушать. В груди разлилась странная, чуждая невесомость. Ей потребовалось мгновение, чтобы узнать это чувство; прошло так много времени с тех пор, как она ощущала его в последний раз. Надежда.

Она обхватила дрожащими пальцами мешочек с монетами. Три аурея, четыре денария. На обучение не хватит. Но чтобы добраться до Эдессы — вполне.