Но ректор уже смотрел на меня. И в его взгляде было то же самое предупреждение, которое я слышала от Касса: если система объявила подобное, времени мало.

Я повернулась к Марьяне.

— Возьмите мои документы из общего зала, проверьте, чтобы все дошли до башни, и никого не пускайте внутрь без записи в журнале.

— Арина…

— Всё будет в порядке.

Она не поверила.

Я тоже.

Но кивнула.

Ника тихо сжала мою руку выше запястья. Осторожно, не касаясь метки.

— Если станет больно, сразу говори.

— Скажу.

Кира наклонилась ближе.

— Я оставила дымовой шарик в комнате, но могу обойтись стулом.

— Не надо.

— Тогда хотя бы знай: я рядом.

Сольвей просто посмотрела на меня большими тревожными глазами.

Таисия же сказала тихо:

— Птица клюнет стекло до полуночи.

Я запомнила.

Не поняла.

Но запомнила.

Мы вышли из зала через боковую дверь. Ректор шёл впереди. За ним магистр Торн и госпожа Тарская. Я — следом. Демьян держался сбоку, молча. Коридор после шумного зала казался слишком узким, свет — слишком резким, воздух — слишком холодным.

Метка пульсировала под перчаткой.

И каждый раз, когда Демьян оказывался ближе, пульсация усиливалась.

Я не смотрела на него.

Он смотрел.

Я знала это кожей.

Кабинет ректора находился на третьем уровне центральной башни. Двери открылись сами, пропуская нас внутрь. Комната была строгой: тёмный стол, высокий шкаф с запечатанными папками, карта академии на стене, широкое окно, за которым молнии ползли по защитному куполу. В камине горел бело-синий огонь. На столе стоял прозрачный кристалл связи, уже активированный.

Ректор даже не сел.

— Торн, полный отчёт регистра.

Магистр поднял серебряную рамку.

— Запись древняя. Статья не использовалась сто сорок два года. Активируется при совпадении трёх условий: носитель старшего шторма, ведьминский контур, ранний резонанс с защитным ядром академии.

— Ядром или Сердцем? — спросила я.

Все посмотрели на меня.

Да, опять.

Но слово уже прозвучало в зале. Делать вид, что я его не услышала, было бы оскорблением собственного ума.

Ректор медленно выдохнул.

— Сердцем Грозового Предела.

— Нас перевели сюда из-за него?

Госпожа Тарская резко вмешалась:

— Адептка Вельская, это закрытая информация.

— Тогда не стоило позволять закрытому регистру объявлять её при полном зале.

Демьян едва заметно повернул голову ко мне.

Возможно, это было удивление.

Или новая отметка в его внутреннем списке моих реакций.

Ректор поднял ладонь, останавливая Тарскую.

— Частично — да. Сердце академии нестабильно. Ведьминские контуры способны увидеть то, что боевые маги не чувствуют. Официально вы прибыли для интеграционной программы. Фактически ваша группа должна была пройти диагностику и выяснить, есть ли среди вас та, кто сможет прочитать повреждение.

Я посмотрела на своё запястье.

— И система считает, что это я?

— Система считает, что вы отозвались на старший шторм Ворона и на Сердце одновременно.

В комнате стало тише.

Демьян наконец заговорил:

— Почему статья активировалась через личный отбор?

Ректор посмотрел на него жёстко.

— Потому что древний устав писался в эпоху, когда ведьм не брали в академию как равных. Их закрепляли за носителями шторма как закрытый ресурс.

Ресурс.

Слово ударило по коже мерзко и холодно.

Я не двинулась.

Только пальцы сжала сильнее.

— Эту статью отменили? — спросила я.

— Заморозили, — сказал Торн.

— То есть нет.

Он отвёл взгляд.

— Юридически она считалась недействующей.

— Пока не нашла меня.

Белый огонь в камине тихо треснул.

Госпожа Тарская сказала:

— Именно поэтому нам нужно действовать осторожно. Если запись сейчас разрушить силой, можно повредить ваш контур и связь с Сердцем.

— А если не разрушить?

Ответил Демьян:

— До утра любой, кто тронет тебя через боевой маршрут, получит откат от моего шторма.

Я повернулась к нему.

— Вы говорите так, словно это должно меня успокоить.

— Это факт.

— Меня ограничили вашим штормом.

Свет ламп дрожал на полированном камне. В этом дрожании было столько же нервов, сколько в нас самих.

— Тебя закрыли от остальных.

— Вы слышите разницу?

— Слышу.

— И?

Он посмотрел прямо.

— Сейчас мне важнее, чтобы до утра тебя не вскрыли чужими руками.

От этих слов в груди стало неприятно тесно.

Он не говорил красиво. Не говорил мягко. Не обещал, что уважает мой выбор. Он сказал ровно то, что думал: пока система дала ему право, он использует его, потому что считает это безопасным. Для меня. Для своего маршрута. Для ситуации.

А что я об этом думаю — вторично.

Вот он, red flag, без украшений.

— Моё согласие для вас тоже вторично? — спросила я тихо.

Демьян выдержал мой взгляд.

— Нет.

— Сегодня вы уже несколько раз доказали обратное.

Он молчал.

Не извинился.

Конечно.

Такие мужчины не бросают извинения сразу. Сначала они решают, признают ли ошибку слабостью.

Ректор устало провёл рукой по лицу.

— До утра метку не снимаем. Вельская остаётся в восточной башне. Ворон не приближается к башне без вызова системы или моего приказа. Все переходы временно закрываются для посторонних. Торн, вы готовите диагностику на семь утра. Тарская, уведомляете Министерство только после моего отчёта, без паники и без формулировок “личный отбор” в открытом канале.

— Это сокрытие, — холодно сказала она.

— Это предотвращение беспорядков.

Я увидела, как на его скуле напряглась мышца. Демьян сдержался, но тишина вокруг него стала опасной.

— Старший курс уже слышал.

— Поэтому я хочу выиграть ночь.

Ночь.

Опять ночь.

Я вспомнила слова Таисии.

Птица клюнет стекло до полуночи.

— Господин ректор, — сказала я, — что означает право вызова при угрозе?

— Башня может отправить сигнал Ворону, если сочтёт, что метка повреждается, вас пытаются вывести силой или рядом возникает боевой импульс.

— Может ли кто-то спровоцировать такой вызов?

Ректор посмотрел на меня внимательнее.

— Да.

Вот теперь Демьян тоже стал серьёзнее.

— Рейд, — сказал он.

— Возможно, — ответил ректор. — Или тот, кто внёс карточку в закрытый регистр.

— Это не одно и то же?

Его пальцы едва заметно сжались. Мелочь, но я уже знала: у Демьяна такие мелочи заменяли крик.

— Пока не доказано.

Демьян коротко усмехнулся.

— Ректор.

— Мне нужны факты, Ворон.

— Он стоял с карточкой в руке.

Он даже не повысил голоса. От этого сказанное ощущалось опаснее, чем если бы он сорвался.

— Это факт владения карточкой. Не факт внесения записи.

Мне стало немного легче.

Не потому что Кирсан мог быть невиновен. А потому что ректор мыслил правильно. Нельзя строить решение только на том, чьё лицо кажется наиболее неприятным. Хотя лицо Кирсана в моём личном списке уже уверенно занимало верхние строки.

Кристалл связи на столе вдруг вспыхнул красным.

Ректор резко повернулся.

На гранях кристалла проступило изображение восточной башни.

Общий зал. Наш стол. Девочки.

И чёрная птица за окном.

Большой ворон сидел снаружи на узком каменном карнизе и бил клювом в стекло.

Раз.

Второй.

Третий.

Таисия стояла у окна совсем близко.

Марьяна держала её за локоть.

Ника что-то говорила, но звук шёл плохо. Кира уже тащила к окну тяжёлый стул. Сольвей прижимала к груди чехол с Рябинкой, из которого наружу тянулись тревожные листья.

Метка на моём запястье вспыхнула болью.

Демьян резко посмотрел на меня.

— Башня зовёт.

Ректор выругался коротко и глухо.

Ворон за стеклом ударил клювом ещё раз.

Стекло треснуло.