Анна поднялась на второй этаж, нашла дверь с надписью «Приём граждан» и присела на стул в очереди. Рядом сидели женщины с детьми, пожилые пары, пара мужчин с потерянными лицами. Перед ней женщина с двумя малышами пыталась успокоить младшего, а старший канючил и тянул её за рукав. Анна невольно улыбнулась, глядя на них, и погладила спящего сына по головке. Вдох-выдох. Сейчас её очередь подойдёт, она спокойно объяснит ситуацию, попросит временного убежища. Ей не нужны привилегии — только крыша над головой на пару дней, пока не найдёт работу. Она специалист, у неё золотые руки, она справится. Только бы не оттолкнули сразу, как те, кому она звонила вчера…

Очередь двигалась медленно, люди входили в кабинеты, выходили — кто успокоенный, кто ещё более потерянный. Анна ждала, укачивая сына, и старалась не думать о визитке в кармане. Но та, казалось, жгла бедро сквозь ткань, напоминала о себе.

Когда до кабинета оставалось три человека, тишину разорвал крик. Из двери с надписью «Отдел опеки» выскочила девушка — молодая, едва ли старше самой Анны, растрёпанная, с красными пятнами на щеках. Она кричала пронзительно, на одной ноте:

— Вы не имеете права! Это мой ребёнок! Верните мне дочь!

За ней вышли две женщины в строгих костюмах. Одна из них — высокая, с короткой стрижкой и каменным лицом — холодно произнесла:

— Мы действуем в интересах ребёнка, вы сами знаете причину. У вас нет жилья, нет дохода. Решение суда вы можете оспорить в установленном порядке.

Девушка зарыдала в голос, вцепилась в дверной косяк, и её пришлось буквально оттаскивать под руки. Анна смотрела на эту сцену, и сердце её колотилось где-то в горле. У девушки не было жилья. Не было дохода. Всё как у неё. И у неё забрали ребёнка. Анна прижала сына к себе так крепко, что он заворочался и хныкнул. Нет. Только не это. Она не отдаст своего мальчика никому. Никогда.

Она вскочила и, не дожидаясь своей очереди, бросилась к выходу. Мимо серых стен, мимо удивлённых взглядов, мимо затхлого воздуха, который вдруг показался удушающим. На улице она прислонилась к холодной стене и пыталась отдышаться. В висках стучало. Что же делать? Куда идти? В кризисный центр? Там тоже могут сообщить в опеку. В частный приют? Нет денег. Оставалось только одно: найти работу и кров любой ценой, пока она не попала в поле зрения чиновников.

Она зашла в дешёвое кафе на первом этаже торгового центра — одну из тех забегаловок, где пахнет разогретым маслом и пережаренным луком, — и заказала чай и булочку. Самое дешёвое в меню. Деньги таяли, но голод был сильнее благоразумия. Сын проснулся, и ей пришлось кормить его прямо за столиком, под косыми взглядами редких посетителей. Анна делала вид, что не замечает. Ей было всё равно. Она жевала булку, пила горячий, чуть сладкий чай и одновременно листала сайты с вакансиями в телефоне.

«Требуется штукатур-маляр. Опыт от трёх лет». «Бригада отделочников, требуются разнорабочие. Проживание не предоставляем». «Нужна домработница с проживанием. Без детей». Последнее объявление она прочитала дважды и закрыла вкладку. Без детей. Везде — без детей. Мир будто кричал ей: ты не нужна. Ты и твой сын — обуза.

День тянулся бесконечно. Анна бродила по городу, заходила в стройконторы, в ЖЭКи, в магазины, где требовались продавцы. Но везде — либо нужна прописка, либо отказывали сразу, едва замечали свёрток на руках. Один прораб, пожилой мужик с обветренным лицом, посмотрел на неё почти с сочувствием и сказал: «Девонька, ты бы дитё пристроила куда. Кому ты нужна с ним на объекте? Не ровен час — уронишь, а мне отвечать». Анна развернулась и ушла. Пристроить. Как вещь.

К вечеру она выбилась из сил. Ноги гудели, спина ныла. Сын капризничал, и Анна сама готова была разреветься. Она машинально вернулась на вокзал — единственное место, которое хоть как-то давало кров. Но не успела она войти в зал ожидания, как заметила полицейского: молодой сержант лениво прохаживался между рядами, заглядывая в лица спящих. Анна замерла. Сердце ёкнуло. Если он спросит документы, если решит, что она бродяжка… А если вызовут опеку?

Она попятилась, сделала вид, что ищет что-то в сумке, и быстро вышла обратно на улицу. Вокзал стал ловушкой. Ночь опустилась на город стремительно, как всегда в октябре. Зажглись фонари, их свет отражался в мокром асфальте, и казалось, что улицы затоплены жидким золотом. Но Анне было не до красоты. Она брела без цели, сворачивая то в один переулок, то в другой, пока не очутилась в маленьком сквере. Здесь, под голыми ветвями лип, стояла одинокая скамья. Анна опустилась на неё, и ноги загудели от облегчения.

Сын спал. Она поправила на нём одеяльце, укутала поплотнее. Сама сидела, глядя перед собой, и чувствовала, как слёзы — злые, бессильные слёзы — катятся по щекам. Она плакала тихо, чтобы не разбудить малыша, и плечи её вздрагивали под курткой. Мать умерла, когда ей было четырнадцать. Она помнила тот день: больничную палату, запах лекарств, холодную руку, которая уже не могла пожать её ладонь в ответ. Потом — отец, который сгорел вместе с домом, оставив лишь пепелище. Потом — Олег, который красиво говорил о любви и исчез, едва узнав о беременности. А теперь она сидит на скамейке в чужом городе, никому не нужная, с младенцем на руках, и даже вокзал её вытолкнул.

Обида на подруг, на весь мир, на саму себя клокотала где-то в груди, но не находила выхода. Катя: «Нас двое — я и Серёжа…» Ирка: «Ты же боевая, прорвёшься…» Они не злые. Просто они не могут. Но от этого не легче. Она опять осталась одна — как тогда, после смерти матери, как после пожара, как после предательства Олега. Только теперь на руках — беззащитный человечек, ради которого она обязана выжить.

Она утёрла слёзы рукавом и полезла в карман за платком. Пальцы наткнулись на плотную бумагу. Визитка. Она вытащила её и стала рассматривать в тусклом свете уличного фонаря. «Господин Элиас ван Дерр». «Требуется служанка». «Жильё, стол, жалованье». И эта странная приписка: «Думай, дитя. Путь открыт, пока сердце не очерствело». Странный старик с крючковатым носом. Его отрывистая речь. То, как он возник из ниоткуда и растворился во мраке, не проронив ни звука. Анна снова ощутила холодок, пробежавший по спине, — тот самый, что испытала на вокзале. И вместе с тем — отчаянная, безумная мысль: а что, если это шанс? Пусть он говорит как персонаж из викторианского романа, пусть исчезает, как призрак. Ей терять нечего. Совсем нечего.

Она прижала визитку к груди, закрыла глаза. Усталость навалилась свинцовым одеялом. Где-то далеко проехала машина, хлопнула дверь, залаяла собака. Но Анна уже не слышала. Холод сквера, жёсткая скамья, запах мокрой листвы — всё это начало таять, словно она погружалась в вязкую, непроглядную темноту. Последнее, что она почувствовала, — лёгкое покалывание в пальцах, сжимающих картон. А потом мир исчез.

Сознание возвращалось медленно, толчками, будто она всплывала из глубины тёмного омута. Сначала пришёл звук — далёкий, монотонный гул, похожий на ветер в печной трубе. Потом запах: камень, сырость, лёгкий аромат сухих трав и чего-то ещё, неуловимого, чужого. А затем — ощущение тепла. Её сын по-прежнему был у неё на руках. Она почувствовала его тельце, услышала ровное сопение и с облегчением выдохнула.

Анна открыла глаза.

Над головой нависал каменный свод — грубый, из тёмного, почти чёрного камня, с выступающими балками, которых она никогда прежде не видела. Свет просачивался откуда-то сбоку, слабый, желтоватый, и дрожал на стене, словно живой. Она лежала не на скамейке. Под ней была кровать — жёсткая, но вполне сносная, с соломенным тюфяком, застеленным грубой, но чистой тканью. Её собственная куртка исчезла. Вместо неё на плечах оказалось что-то мягкое, шерстяное — не то плащ, не то одеяло.

Она резко села, прижимая сына к себе. Голова закружилась, но Анна сжала зубы и огляделась. Комната была небольшой, полностью каменной — стены, пол, потолок. Ни обоев, ни краски, только голый камень, кое-где тронутый зеленоватым налётом. В углу стоял массивный деревянный шкаф с резными ручками, потемневший от времени. Рядом — колыбель. Настоящая плетёная колыбель на изогнутых полозьях, застеленная белыми пелёнками. Не подгузниками, не одноразовыми вкладышами, а самыми настоящими тканевыми пелёнками, сложенными аккуратной стопкой. Анна моргнула. Пелёнки. Кто в наше время пользуется пелёнками?