Выписка вышла смазанной, как дождливое утро за окном палаты. Вчера ещё соседки по койке суетились, собирали сумки, звонили мужьям, и медсёстры улыбались им, желая счастливого пути. Сегодня их места опустели, и только мятая простыня напоминала: здесь кто-то был и ушёл — домой, к тёплым батареям и родным голосам. Анну никто не встречал. Она сама сложила нехитрые пожитки в пакет, поправила спящего сына и, не оглядываясь, вышла в серую морось октября.

Город встретил её равнодушно. Мелкий дождь сеялся третьи сутки подряд — не ливень, не гроза, а нудная водяная пыль, что висела в воздухе и пробиралась под одежду. Деревья вдоль больничного сквера стояли голые, мокрые, и последние бурые листья липли к асфальту, словно боялись оторваться. Небо — сплошное молоко без просвета. Пахло сыростью, бензином и кислым дымом из мусорного бака у ворот. Анна остановилась на крыльце, прижимая к груди свёрток, и глубоко вдохнула. Холодный воздух обжёг горло, но заставил мысли проясниться. Она одна. И этот маленький тёплый комочек на руках — единственное, ради чего теперь стоит жить.

В кошельке — триста двадцать рублей. Мелочь, которую она пересчитала ещё вчера, лёжа в палате. Телефон молчал. Контакты, которым она когда-то верила, провалились в бездну, как только понадобилась реальная помощь. Анна знала: звонить бесполезно. Но всё же набрала.

Катя, одногруппница, с которой просидела бок о бок четыре года, сначала обрадовалась: «Анечка! Родила? Мальчик? Здорово!» Но едва Анна запнулась о просьбу переночевать, голос в трубке стал напряжённым: «Слушай, нас двое — я и Серёжа, однушка крошечная, самим не развернуться. И Серёжа против чужих, ты же понимаешь…» Анна понимала. Чужой ребёнок — это неудобно. Это плач по ночам, запах пелёнок и вечно занятая ванная. Она поблагодарила и отключилась.

Потом позвонила Ирке — подруге детства, с которой росла на одной деревенской улице. Ирка охала, ахала, говорила: «Ты же у нас боевая, прорвёшься!» А на прямую просьбу о ночлеге ответила, что они с мужем в рейсе, квартира закрыта, ключей нет. И ведь даже не спросила, как назвали сына.

Обида поднялась не сразу. Сначала пришла усталость — глубокая, вязкая, какая бывает после бессонных ночей, когда младенец кричит, а ты одна, и никто не подойдёт. Анна сидела на остановке и смотрела, как автобус номер двенадцать, весь забрызганный грязью, подползает к бордюру, и думала, что четыре года назад всё было иначе. Тогда, после девятого класса, она уехала из деревни с одним чемоданом, в котором лежали пара платьев, старая мамина шаль и мечта стать специалистом. Матери к тому времени уже год как не было в живых — рак унёс её, когда Анне исполнилось четырнадцать. Отец, ещё державшийся на похоронах, начал пить сразу после поминок, сначала понемногу, потом всё горше. Но когда она уезжала, он стоял на крыльце, сунул ей в руку смятые деньги и сказал: «Учись, Анька, выбивайся в люди». И она выбилась.

Строительный колледж встретил запахом извёстки, масляной краски и растворителя — запахом, который навсегда стал ей родным. В мастерских гудели вытяжки, стучали мастерки, и девчонки в заляпанных спецовках азартно месили раствор, выводили штукатурку под правило, грунтовали стены. Анна полюбила эту работу сразу. Ей нравилось, как из грубой серой массы рождается гладкая белая поверхность, как кисть скользит по шпаклёвке, превращая стену в нечто чистое и новое. Руки быстро запомнили движения, а спина привыкла к нагрузкам. Она была лучшей на курсе — не потому что талантливая, а потому что упрямая. Пока другие жаловались на усталость, она мыла мастерок, шкурила углы и переделывала брак. «Ты, Анька, на совесть работаешь», — хвалил мастер. И она гордилась. В этой работе, в этом размеренном движении шпателя пряталась от тоски по матери, от мыслей о пустеющем доме и об отце, который всё реже отвечал на звонки, а если отвечал, то голос его звучал хрипло и чужо.

В общежитии царил вечный хаос: соседки ссорились из-за очереди в душ, гремели кастрюлями, смеялись допоздна. Анна любила эти звуки. В них была жизнь, которой не хватало ей самой. Она не рассказывала им о матери — только иногда, засыпая, накрывалась старой шалью и вспоминала, как пахло мамиными руками: молоком, травами, теплом. А потом — больницей, лекарствами и увяданием. В четырнадцать лет она научилась не плакать при чужих. Только стискивала зубы и шкурила стену с такой силой, что крошка летела в лицо.

На втором курсе, холодным ноябрьским утром, позвонил участковый. Отец сгорел вместе с домом. Уснул пьяный с сигаретой — и всё. Анна стояла у окна общежития, смотрела на заснеженную улицу, и в голове билась одна мысль: «У меня больше никого нет». От дома осталось чёрное пепелище, вонь гари и мокрые головешки. Она не поехала на опознание — не смогла. Так и стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, пока соседки по комнате неуклюже пытались её утешить. И только Олег, узнав о случившемся, приехал на следующий день, прижал к себе и сказал: «Ничего, я с тобой». И она поверила — впервые за долгое время позволила себе поверить хоть кому-то.

Олег появился в её жизни через несколько месяцев после смерти отца — красивый, высокий, с улыбкой, от которой у Анны подкашивались ноги. Встретились случайно на студенческой вечеринке, куда она пошла, чтобы хоть на вечер забыть о сиротливой пустоте. Олег говорил легко и много — о том, как она прекрасна, какая у неё нежная кожа, какие золотые руки. Он был старше, уже работал менеджером в строительной фирме, и его обещания казались такими надёжными, словно бетонная стена. «Снимем квартиру, поженимся, нарожаем детей», — шептал он, обнимая её на обшарпанной лавочке у общежития. И она верила, потому что верить было необходимо, как воздух.

Подруги по комнате поначалу радовались за неё. «Смотри, Анька, не залетай раньше времени», — смеялась Катя. Ирка, заезжавшая в гости, одобряла: «Мужик серьёзный, при деньгах». А потом, когда Олег стал пропадать, ссылаясь на занятость, они только вздыхали: «Мы же предупреждали». Но Анна не слушала — ей нужно было зацепиться хоть за кого-то, чтобы не упасть в ту чёрную яму, что разверзлась после смерти матери и отца.

Через полгода она узнала, что беременна. Две полоски на дешёвом тесте, купленном в ларьке у колледжа. Анна долго сидела на краю постели, комкая бумажку, и внутри росло нечто тёплое, светлое, но и пугающее. Когда она сказала Олегу, он побледнел. «Решай сама», — бросил он и отвёл глаза. Анна ждала, что он передумает, что вернётся, но он просто исчез — телефон отключён, страница удалена, на работе сказали: уволился. Ни записки, ни «прости». Только пустота и тошнота по утрам.

Она не стала ничего решать. Просто доучилась. Живот скрывала под широкими спецовками, пока он не стал заметен. На неё косились, шушукались за спиной, но никто не предложил помощь. Подруги постепенно отдалились: у них были свои заботы, свои парни, свои планы. А у Анны — только мастерок, шпатель и растущий внутри человечек.

Последний курс она тянула на зубах. Денег не было. Общежитие пока терпело, но предупредили: после получения диплома — съезжать. Практику проходила в бригаде отделочников, где её хвалили за аккуратность, но платили копейки. Она копила, но всё уходило на еду и простейшие вещи для будущего малыша. Диплом защитила на отлично, с гордо поднятой головой, хотя на последнем экзамене её мутило от запаха краски. Председатель комиссии пожал руку: «Вы, Смирнова, настоящий профессионал. Удачи».

Удача не пришла. В день выдачи диплома комендантша общежития сунула под дверь уведомление: освободить комнату в течение суток. Новый поток студентов уже ждал. Анна собрала нехитрые вещи в две сумки — одну с инструментами, другую с одеждой и одеяльцем, заранее купленным на распродаже. Искать жильё было поздно, да и не на что. Роддом принял её по полису, но роды начались рано утром прямо на пороге приёмного. Она рожала долго, измученно, но слыша первый крик сына, вдруг заплакала — от счастья, смешанного с ужасом перед будущим.