Довольно часто звонили друзья из Москвы: Ирина Юрьевна и Владимир Семёнович. Первая раза три Ирина напоминала, что я обещал приехать в Москву на осенних каникулах, а Высоцкий тоже три раза отчитывался, что «ещё держится», об этом мы с ним договаривались ещё во Владивостоке, а один раз сообщил, что мои семьсот рублей ему «ляшку жгут» и спрашивал меня, когда я приеду. Я сказал, что скоро и попросил ещё немного подержаться. Чувствовалось, что Владимир Семёнович находится на грани срыва, но долбаную школу оставить я не мог.

«Подвисал» с некоторыми предметами. Да, что там с некоторыми⁈ По многим. Почти со всеми устными. Там, где нужна была память. Не работал мой мозг многозадачно, а времени на зубрёжку не хватало. Тройки в четверти выходили аж по четырём предметам.

Времени категорически не хватало, а тут ещё и Лидия Фёдоровна не отставала с «творческим вечером», и Приморская филармония, возбудилась, когда узнала, что Михаил Шелест проживает во Владивостоке. От Лидии Фёдоровны узнала, естественно.

Первый телефонный звонок Ирины Юрьевны был вызван как раз, таки, этим. Тем, что директор филармонии позвонил ей и уточнил на счёт меня.

— Прямо и не знаю, как быть, — со вздохом сказала она. — Выпускать тебя на большую сцену с твоими песнями или нет?

— Или нет, Ирина Юрьевна, — серьёзно сказал я.

— В смысле? — удивилась она.

— В прямом. Нет у меня желания выходить на большую сцену с моими песнями, — сказал я не кривя душой. — У меня и времени-то на это у же сейчас нет, а с октября — точно не будет.

— Хм! Времени нет? М-м-м… — вроде как, задумалась Ирина Юрьевна. — Я подумала про это. Можно приурочить твой концерт к седьмому ноябрю. Тогда и твоя «Ждём перемен» воспримется правильно. Особенно на фоне марширующих на сцене народных масс в красных платках и рубахах с винтовками.

— Что⁈ — прифигел я. — Каких народных масс?

— Революционных, — спокойно сказала Ирина Юрьевна и спросила, разделяя слова чуть дольше, чем обычно. — У тебя же найдутся ещё более-менее патриотические песни? Такие, например, как «Майский гром», «Осень»…

— Прямо таки патриотические? — спросил я, нахмурившись и забыв, что только что говорил о том, что у меня нет на песни времени. Идея Ирины Юрьевны мне сразу понравилась. Мне вспомнились: «Ты неси меня река», «Берёзы» — группы Любэ, «Родина» — Сергея Трофимова… Но я сразу одёрнул себя.

— Не-не, Ирина Юрьевна! Не разорваться же мне между умными и красивыми.

— Точно не хочешь? — удивилась она.

— Я и так со школой зашиваюсь. Мне ещё музыки для полной, э-э-э, — хотел сказать «жопы», но передумал и продолжил более культурно, — полного, кхм, счастья не хватает…

Ирина Юрьевна после этого разговора «отстала», а Лидия Фёдоровна нет. Пришлось таки, записать десяток песен через гитарный звукосниматель и простейший советский микрофон, написать к ним аккорды и отдать «в народ», то бишь, нашему школьному вокально-инструментальному ансамблю. Ну, и пару раз зайти к ним на репетицию, показать нюансы басовых партий и ударных.

Всё моё внимание было сосредоточено на школьных «предметах». В изучении химии я ещё с января стал применять метод «флэш-карточек» с вопросами на одной стороне и ответами на другой. Как в той жизни для английского. Карточки с английскими фразами и словами я и здесь использовал, но английский мне сейчас «подтягивать» не приходилось, и они отправились в коробку, а химические элементы и формулы заполнили квартиру.

Химию я сильно «запустил» с самого начала её изучения и пришлось её, как целину, «поднимать» с учебника седьмого класса. Начал я, естественно, с таблицы «Менделеева», которую нарисовал на половине большого листа ватмана и повесил на туалетную дверь изнутри. В десятом классе рекомендовалось знать двадцать первых элементов таблицы, но даже отличники знали максимум десять.

Мне, после месяца раздумий, удалось выстроить методику запоминания, основанную на схожести по свойствам, то есть — по группам. Потом разделил таблицу на логические части: щелочные металлы, галогены, благородные газы…

Отец, когда учил меня «морзянке», заставлял запоминать фразы: «три тебе мало», «четвёрочка-ч», «лунатики», «филимончик», первые звуки означали цифры или буквы, короткие или длинные слоги — тире и точки. Так и в запоминании таблицы я использовал мнемоническую технику, придумав короткие фразы. Как в древней азбуке: «Аз буквы ведаю, глаголю добро есть».

Например, для Li, Na, K, Rb, Cs, Fr: «Лена На Колесе Работает С Фонариком». Для галогенов (F, Cl, Br, I, At): «Филипп Чистит Бриллиант И Атлас». И так далее. Но неорганическую химию я более или менее помнил и понимал, поэтому к концу девятого класса более-менее освоил.

Но в десятом началась органическая. А это разные углеводороды: предельные, непредельные, ароматические… На ней-то, в смысле — на органической химии я и «засыпался» в той жизни. Хотя, сейчас, читая учебник, я понимал, что она хорошо «привязана» к неорганической химии и хорошо, что я восстановил по неорганике свои знания. Хорошо было и то, что моя мама органическую химию знала превосходно и у нас даже имелась химическая энциклопедия. Но дело не в ней, а в том, что я «припахал» маму к моему обучению.

В той жизни я сторонился родителей и тем более не допускал их к учёбе. Чтобы они не заставили меня учиться. В восьмом классе родители, увидев моё рвение в изучении английского языка и хорошие результаты по другим предметам, отстали от меня и ослабили контроль. А зря, хе-хе-хе… Тут-то мне масть и попёрла, как в том анекдоте про Петьку и Василия Ивановича. Сначала я ударился в спорт, потом в любовь и мало того, что «скатился на тройки», но и сильно отстал в понимании и химии, и математики. Это потом сильно отразилось на первых трёх институтских годах.

Мама легко откликнулась на призыв о помощи любимого сына и с удовольствием уделяла мне своё внимание. Она была настоящим преподавателем и поэтому грамотно и доходчиво излагала материал. А я думал, каким же я «тогда» был балбесом, что не использовал такие ресурсы. В том числе и отцовские, ведь он же, действительно обладал какими-то, хоть и очень специфическими, навыками единоборств, обретённых на срочной военной службе в подразделении морского осназа «Холуай». А тогда ведь четыре года служили…

Так что, я и отца привлёк к своим, а на самом деле, к его тренировкам. А что? Он у меня имел очень неплохую форму даже в свои сорок лет, а к нам в секцию записывались и более старые, хм, «энтузиасты». И отцу понравилось моё каратэ. Так я приблизил себя к родителям, от которых, откровенно говоря, в той жизни, наоборот, в эти годы стал отдаляться. Не было бы счастья, как говорится, да несчастье помогло.

Родители знали про деньги, полученные нами с Владимиром Семёновичем за добытое золото и нормально отнеслись к моему желанию «взять с собой» в Москву Светлану. Я просто подумал-подумал и решил, а почему бы и нет? В конце концов, любовь у нас или где? А времени у нас друг на друга почти совсем не было. Только то, что мы на мою работу и с работы вместе ездили? Так это совсем не то, что нам хотелось. Хотя мы радовались любому совместному времяпровождению

В Светлане мне нравилось то, что она совсем не капризничала и не жеманничала, как другие девчонки её возраста. Я понимал, что она меня искренне любила и это, дорогого стоило. Кстати, совместная трудовая деятельность, — это серьёзная проверка отношений, мы привлекли Светлану к ведению протоколов заседаний тренерских советов и правления федерации. Она с восьмого класса изучала стенографию и, хоть и сикось-накось, но с успехом применяла скоропись для документирования протоколов. Осваивала Светлана и пишущую машинку, с удивлением глядя как я тарабаню десятью пальцами практически вслепую.

Родителям Светланы мы объявили, что у нас любовь и о намерении пожениться. Надежда Евгеньевна охнула и, прикрыв ладонью рот, привалилась к дверному косяку. Виктор Владимирович, который гулял н а берегу свой долгий отпуск, делая бесконечный ремонт в квартире, только нахмурился. С ним мы разговоры о моих серьёзных намерениях уже вели.