— У него голос очень похож на ваш, — я серьёзно задумался.

— Разве? Странно. Никто не говорил. У меня есть несколько моих песен на французском. Не буквальные переводы, а так… адаптация…

Я скривился.

— Я не про то. Ваши песни русские и кроме русских они никому не нужны.

— Зря ты… Джон хорошо о них отзывался.

— Лицемеры, — хмыкнул я.

— Думаешь? — явно расстроившись, произнёс Высоцкий. — А мне тоже нравилось.

— У Джо Дасена песни про любовь. И он вскоре станет очень популярным.

— Да-а-а… Его «Et si tu n’existais pas» — шедевральна, — грустно сказал Высоцкий.

— А вы не знаете её? — спросил я на всякий случай?

— Слова знаю, но не сыграю.

— Я сыграю, не вопрос. Давай?

— Хм! Кхм!

Высоцкий пожал печами.

— Мы её с Мариной, обычно, на два голоса исполняем.

Я начал перебор, Владимир запел.

— Мягче, мягче, — попросил я.

Владимир, улыбнувшись, продолжил[2].

— Обалдеть! Девочки! Тут Джо Дасена исполняют, — услышал я сзади.

Подмигнув Высоцкому, я тихо прошептал:

— Ловись рыбка большая и маленькая.

[1] https://vkvideo.ru/video145088503_161770042

[2] https://rutube.ru/video/cf38446784d00f4480db28cdedd41eb1/?r=plwd

— А «Соли» вы знаете? — спросила милая девчушка лет двадцати.

— «Соли»? — спросил Высоцкий, оценив просительницу.

Их было трое. Симпатичные.

— Мы «Соли» знаем? — спросил он меня.

Я кивнул.

— Мы «Соли» знаем, — сказал Владимир и улыбнулся.

— А вы, точно, какой-то певец! Я вас в Москве на афишах видела, только имя забыла.

— Володя меня зовут.

— А фамилия? — продолжила допытываться знающая.

— Фамилия моя слишком известна, — сказал Высоцкий, делая жест, как поправлял волосы Куравлёв в фильме «Иван Васильевич меняет профессию».

— Куравлёв, — сказала вторая и, выпучив глаза, зажала свой рот ладонями.

— Дура, что ли? — отреагировала третья девчушка. — Куравлёва не знаешь?

— А у них и номера московские на машине, — сказала первая.

— Так, э-э-э, вам «Соли», или покататься? — спросил Высоцкий.

Девчонки все разом рассмеялись.

— Соли-соли, — сказала третья.

— Тогда присаживайтесь в зрительный зал, — произнёс Владимир бархатным баритоном.

— Он, — точно артист, — сказала первая студентка.

Я тронул струны и девчонки, как подкошенные, упали на песок.

— «Salut»[1] — начал своим голосом околдовывать публику, коей прибавилось, Высоцкий.

Высоцкий сам сыграл и исполнил «Ça va pas changer le monde»[2], «Il faut naître à Monaco»[3], «Le Jardin du Luxembourg»[4], «À toi»[5] и «L’été indien»[6]. Я лишь подыгрывал.

— На этом мой репертуар французских песен исчерпан, — сказал Высоцкий и поклонился.

Публики уже собралось достаточно много. Кто-то из парней приволок ещё две «катушки» и народ расселся на них.

— А какой у вас весь репертуар? — спросил кто-то из парней.

— Весь? — усмехнулся Владимир и, сделав ударение на «е», предложил. — Могу Гамлета почитать.

— Гамлета и мы можем почитать, — сказала одна из вновь прибывших девушек. — Мы на филологическом учимся.

— У вас в репертуаре есть «Гамлет»? — спросила ещё одна филологичка. Они рядом сидели. Три девчонки.

— Есть, — грустным тоном арапа из «Сказа про то, как царь Пётр арапа женил», ответил Владимир.

Фильм вышел в прошлом семьдесят шестом году. В спустившихся сумерках загорелое лицо Высоцкого очень походило на тот образ и среди зрителей прошёл шёпоток: «арап Петра», «Высоцкий»… А филологичка сказала:

— Так вы Владимир Высоцкий?

— Да, — таким же грустным тоном ответил Высоцкий.

Такого взрыва, который вдруг взорвал остывающий воздух, я не ожидал. Не ожидал и Владимир, потому, что вздрогнул от рёва, что разнёсся от нашей палатки на всю Шамору: «Высоцкий!»

Молодёжь орала и скандировала его фамилию минут пять. Народу было столько, что казалось, что к нам стянулась вся Шамора, и люди всё прибывали и прибывали. Они начали скандировать: «Песен! Песен! Песен!»

Мы с Высоцким по-настоящему были испуганы.

Потом рядом раздался спокойный, до боли знакомый голос:

— Да-а-а-а-а-а… Оставь вас одних…

— Ирина, — с облегчением выдохнул Высоцкий. — Что делать? Они просят песен!

— Вы открыли ящик Пандоры, — сказала она и усмехнулась.

— Что делать, Ириша? Я же их не перекричу!

— Эх, что бы вы без меня делали? — сказала она и сказала за спину. — Устанавливайте, мальчики.

«Мальчики» — крепкие строгие мужики — подняли и поставили на «нашу» катушку звуковую колонку, на другую, согнав публику, поставили стойки с микрофонами.

— С этой катушки ты не грохнешься? — спросила Ирина Юрьевна Владимира.

Высоцкий ловко запрыгнул на деревянный круг с дыркой посередине. Я нырнул в палатку, где лежал найденный мной здесь кусок фанеры, и, вытащив его на свет, прикрыл дыру.

— Нормально, — сказал Владимир Семёнович. — Не пьяный же. Не свалюсь!

— Тогда пой. Радуй публику. Миша, подай ему гитару.

Высоцкий пел, радовал публику, «мальчики», обступив катушку, его профессионально охраняли, а мы с Ириной Юрьевной сидели под скалой метрах в пятидесяти и слушали, практически, один шум прибоя. Как шум моря умудрялся заглушать хриплый голос, разносившийся через мощную акустику, для меня оставалось загадкой. Белый шум, мля.

— С тобой совсем не скучно, Миша, — сказала Ирина Юрьевна без тени сарказма, словно просто констатируя известное.

Я промолчал.

— Я ведь слышала сейчас его исполнение песен Джо Дасена. И мне понравилось. Полагаю, что и другим женщинам понравится, не только этим, э-э-э, студенткам. Ведь его песни, честно говоря, не для женщин. А эти… Это очень правильный ход. Ты специально придумал? Вспомнил, что бытие определяет сознание? Такие песни могут успокоить его. Если он примет их.

— Думаю, примет, — сказал я. — Это ведь французский, а не русский, язык. И ему есть, для кого их петь.

— Только…

Ирина вздохнула.

— Хороших песен мало. Даже французских. Тот же Джо Дасен в семьдесят четвёртом году едва не покончил собой. У него не было нормальных песен, пока он не наткнулся на Кутуньо и Паллавичини.

— Поискать надо, — неопределённо сказал я. — Во Франции много композиторов.

— В будущем поискать? — спросила Ирина, пытаясь разглядеть мои глаза.

Я промолчал.

— Ты так и не расскажешь про себя ничего?

— Всё давно рассказано, — вздохнул я. — Мне нечего добавить. Я как на ладони. Ничего не прячу. От вас с Юрием Владимировичем не прячу. Не вижу смысла.

— А ты не боишься, что кто-нибудь кроме нас с отцом узнает про твой секрет. Выкрадет тебя и станет «доить». Чтобы ты не сопротивлялся, возьмут в заложники близких.

Я помолчал.

— Боюсь! — сказал я честно.

— Так зачем же ты направо и налево размахиваешь своими способностями.

— Где это я размахивал? — удивился я.

— Зверей, зачем привёл в лагерь?

— Случайно получилось. Тогда не знал, как им запретить.

— Сейчас знаешь?

— Сейчас знаю.

— Не исцеляй больше никого. Что бы ни случилось. Привыкай жить с этим. Даже врачи не кидаются спасать всех.