— Избавлюсь ли я когда-нибудь от этой дурацкой привычки?

— Кто вас от него отговаривает? Играйте. Но не будьте марионеткой в его руках и не терпите хамство. Это вас разрушает. И ещё… Потерпите немного. Скоро вас станут выпускать в Соединённые Штаты и там вы станете собирать огромные залы. И зарабатывать за концерт по три тысячи долларов. Сберегите здоровье. Не падайте духом, Владимир Семёнович.

Я взял свою гитару, которую при моём появлении отложила Ирина Юрьевна, и, наигрывая, запел:

Четвертые сутки пылают станицы[1],

Горит под ногами Донская земля.

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина.

Над Доном угрюмым идем эскадроном.

На бой вдохновляет Россия-страна.

Поручик Голицын, раздайте патроны,

Корнет Оболенский, налейте вина.

Мелькают Арбатом знакомые лица,

Шальные цыганки заходят в дома.

Все будет прекрасно, поручик Голицын,

За все, тот кто должен, получит сполна.

А где-то ведь рядом проносятся тройки,

Увы, мы не знаем, в чем наша вина.

Поручик Голицын, так будьте же стойки

Корнет Оболенский, налейте вина.

А где-то уж кони проносятся к яру,

Ну что загрустили, мой юный корнет?

А в комнатах наших сидят комиссары,

И девочек наших ведут в кабинет.

Ах русское солнце, великое солнце,

Корабль 'Император" застыл, как стрела.

Поручик Голицын, а может вернемся?

Зачем нам, дружище, чужая земля?

Четвертые сутки пылают станицы,

Горит под ногами Донская земля.

Раздайте патроны, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, надеть ордена.

Раздайте патроны, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, надеть ордена.

— Что за песня? — с удивлённым выражением лица спросил Высоцкий. — Почему не знаю? Снова твоя?

— На плёнке слышал, — сказал я. — Из окна во дворе дома.

— Хорошая песня.

— А говорил, что не диссидент, — сказала Ирина с кривой усмешкой. — Ещё какой махровый диссидентище.

— Хм! А значит, они вернулись, — задумчиво сказал Высоцкий.

— Почему так подумал? — спросила Ирина.

— Раздайте патроны, говорит. И ордена надевают в последний бой.

Почему-то стало грустно. Совсем не хотелось отсюда уезжать.

— Слушайте, Владимир Семёнович, а зачем нам этот участок на пять лет? — спросил я. — Где вы, а где этот участок? Приедете, разве, сюда ещё? В такую глухомань? Ведь без Ирины вертолёт не дадут.

— Да, если я скажу ребятам, что у меня свой золотоносный участок, они пешком сюда придут из самой Москвы.

Я вздохнул, подумав:

— Бедные ребята. Надо будет тут осенью золотишка рассыпать по речке. Килограмма два можно пожертвовать.

Я прикинул-посчитал… Получается двадцать две тысячи рублей чистыми можно поднять с двух килограммов. Может зря я от участка отказался? Сейчас пока ещё нет восемнадцати, но потом-то можно официально легализовать то золото. Куда мне столько? Семьдесят миллионов долларов в двадцать шестом году будет стоить пятьсот килограммов золота. А сейчас два миллиона. Есть разница? Есть.

Но, если честно, я так далеко свою жизнь не загадывал. Она, как бурный водный поток, не внушала мне уверенности в завтрашнем дне. И я больше на свои руки рассчитывал, а не на золото. Золотые руки, — как говорил кто-то про героя фильма «Москва слезам не верит». Вот это про меня, да. Хотя… Где я и где мои руки? Они словно своей собственной жизнью жили. Я-то каким боком отношусь к тому что они творят? Вот так бы токарь работал… Или у футболиста моги бы сами играли в футбол. Как-то стыдно мне было за себя.

— Эх, — вдруг сказал Высоцкий, отрываясь от вида «зелёного моря тайги». — Ты ж так и не нарисовал меня.

— Нарисую. Обязательно нарисую. Вот приеду домой и нарисую. Я помню тот взгляд. Хорошо помню. А что подзабуду, выдумаю.

— Хе-хе-хе… Ну, да… Это у нас не отнять. У творческих личностей. Такого порой понавыдумываешь, что самому страшно становится… Позвонишь мне, как в Москве будешь?

— Я не только позвоню, но и приеду, — пообещал я. — И вы. Не забудьте, Владимир Семёнович. Как только сомнения возникнут, сразу звоните. Я приеду. Прилечу обязательно.

— Так никаких денег не напасёшься, — проговорил, кривясь, Высоцкий. — Не наездишься. Я знаю себя.

— И хорошо, что знаете.

— Думаю, Михаила скоро режиссёр вызовет, — сказала Ирина. — А может тебя, Миша в Москве в интернат определить?

— С какой это стати? — спросил я, в буквальном смысле «опешив». — Тогда и Владивосток сразу вместе с Тихим океаном.

— Эх! Так и не покупался я в вашем море! — с сожалением произнёс Высоцкий.

— А что вас останавливает? — спросил я. — У нас сейчас самый сезон купания. На Шаморе ещё сцену не разобрали. Может, ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству? Ирина пусть едет. В смысле летит… А мы пару дней у моря проведём.

— А школа? — спросил Высоцкий.

Я так посмотрел на него, что он замахал руками.

— Понятно-понятно-понятно…

— Сядем на мотоцикл и…

— Я вас одних не оставлю, — сказала Ирина.

Я посмотрел удивлённо на неё, потом на Высоцкого. Мы оба пожали плечами.

— У меня мотоцикл без коляски, — сказал я и развёл руками.

— Хм. — хмыкнула Ирина. — У тебя машина с багажником. Уже должна была прийти. Её в контейнере, как спецгруз, отправили в тот же день. Максимум семь суток пути.

Я стукнул себя по лбу, но спросил.

— Так, э-э-э, меня же не было. Кто её получил?

Ирина посмотрела на меня так, что уже я замахал на неё руками.

— Понятно-понятно-понятно…

— Полагаю, она уже будет ждать тебя на том аэродроме, откуда мы взлетали и куда сейчас направляемся.

— На четырнадцатом километре? — сказал задумчиво я. — Так это же здорово! Мы перегружаемся на машину и едем на Шамору!

— Ты, что, даже домой заезжать не будешь⁈ — удивилась Ирина.

— А что я там не видел? — удивлённо спросил я.

— Ну, ты, орёл! — восхитился Высоцкий.

— Вам на Шаморе потребуется охрана, — сказала Ирина. — Тебя там разорвут на маленькие кусочки.

— Фу! — фыркнул Высоцкий. — Меня в Ялте не разорвали, а во Владивостоке люди культурные живут. Да, Миша?

— Однозначно! — заверил я, улыбнувшись.

Ирина фыркнула в свою очередь.

— Отобьёмся если что, да Миша?

Я понимал, что Высоцкий остаётся во Владивостоке.

— Если вы собрались музицировать, то я точно хотела бы это увидеть. Ты ведь тоже сыграешь, что-нибудь, Миша?

Меня бил озноб предвкушения чего-то грандиозного.

— Э-э-э… Тогда, если вы с нами, Ирина Юрьевна, размещаемся в большой армейской палатке на том же самом месте. Сцену ещё точно не разобрали. А если и разобрали, соберут. Тогда мы устраиваемся на берегу и организовываем концерт. Я позвоню тем музыкантам, с которыми должен был играть на той сцене и мы устроим Владимиру Семёновичу оркестровое сопровождение. А! Как идея?

Высоцкий посмотрел на меня с недоумением и опаской.

— Ты это серьёзно? Инструментал? К моим песням? А они смогут?

Я разулыбался так, что мог бы поспорить с самим Владимиром Семёновичем.

— Я вас умоляю, Владимир Семенович, — сказал я игнорируя звук «ё». — Ваши песни давно стали народными и хоть они сложны в композиции, наши ребята смогут. Лёгкие ударные сбивки, щёточки, простейшая бас-гитара, ну и я в сольной партии. Вы же слышали как я играю…

Всё это было сказано с таким еврейским акцентом, что Ирина буквально заржала в голос. Высоцкий тоже долго хехекал, вытирая слёзы.

Вертолёт не позволял говорить обычно. Мы сидели, почти обнявшись и склонив головы друг другу, и мне вдруг стало так тепло, что у меня проступили слёзы не от смеха, а от умиления.

[1][1]https://my.mail.ru/mail/4ank/video/531/1044.html

На моих синих «Жигулях» красовался регистрационный знак чёрного цвета «00–54МОС».