— Шучу. Какой-то «Океан» местные ребята привезли. Даже не холодильник, а морозильный ларь. Классная вещь! Себе такой заказал. Обещали… Хорошие ребята оказались местные чекисты. Того следователя, который тебя… м-м-м… прессовал, отозвали. Другой приезжал. Но улетел сегодня.

— Ага. Я видел вертолёт, — сказал я. — Так и понял.

— Хорошо отдохнул? — спросила Ирина Юрьевна.

— Отлично, — улыбнулся я.

— Ты возмужал ещё больше, — улыбнулась Ирина и добавила. — Маугли прямо. Как в мультфильме нарисован.

— Да, какой, же он Маугли⁈ — возмутился Высоцкий. — Он Акелла. Вожак стаи.

Я покрутил головой.

— Маугли ушёл к людям. Акеллу убил Шерхан. Он теперь стал вожаком стаи. Моей стаи. Киплинг великий писатель! Он знал, о чём писал.

— Я слышала от индусов, что в Индии часто находят в джунглях детей, похожих на волков. — сказала Ирина. — Даже поросших шерстью.

— Там традиция такая, — сказал я, кивая головой.

— Какая? — спросила Ирина.

— Странных младенцев относить в джунгли и подкидывать в логово волкам, или медведям.

— Каких это, странных? — спросил Высоцкий.

— Волосатых, например, — сказал я. — У Русичей, кстати, тоже такая традиция была.

— Да⁈ — удивлённо покрутила головой Ирина. — Не знала.

— У нас похожие с индийцами традиции. Даже многие слова.

— Ну, это, да, — сказала Ирина. — Индийский санскритолог Дурга Прасад Шастри, посетив Москву в шестидесятом году, заявил, что русские говорят на «изменённой форме санскрита». Тут ты прав.

— А я слышал, что Волгу древние русичи называли «Ру». А Античные авторы, например Клавдий Птолемей — «Ра». Как египетского бога солнца.

— Широка страна моя родная, — сказал я. — Пойду сполоснусь. А-то, чувствую, волками пропах.

Высоцкий улыбнулся и кивнув головой тихонько подтвердил:

— Что — есть, то — есть. Немного. Но в бане с вечера осталась тёплая вода. Вчера много нагрели. В озере разве помоешься с мыльцем?

— Ну, да, — улыбнулся я. — Одичал слегка.

После приведения себя в порядок и переодевания в чистую одежду, я вышел к столу. Меня ещё ждали, и суп с рябчиковыми потрошками ели вместе. Кроме потрошков в супе присутствовал и сам рябчик. Отличное у Владимира Семёновича получилось варево. Изысканное.

— Вы, Владимир Семёнович, великолепный кулинар, — сказал я. — Как, кстати, ваше самочувствие?

— Моё самочувствие, Михаил, прекрасное. Имели место неприятные моменты, но только до того момента когда свыше разрешили продолжать мыть золото. И даже то, изъятое в ходе выемки, вернули. Правда опечатали.

— Да? — удивился я. — Хм! И как успехи?

— Ха!

Высоцкий широко улыбнулся.

— Ещё плюс сто граммов.

— А того сколько мы намыли?

— Пятнадцать граммов. И твой самородок — десять. Ты его точно определил. Вот и считай. Подняли мы с тобой золота на семь тысяч. А по договору нам, как старателям, причитается двадцать процентов, то есть — почти полторы тысячи рублей.

Я с удивлением глянул на Высоцкого.

— По какому договору?

— Мы с тобой, — улыбнулся во весь рот Высоцкий, — артель старателей. И за нами этот участок закреплён. На целых пять лет.

— Иди ты, — вырвалось у меня.

— Хе-хе-хе-хе… рассмеялся Высоцкий.

А у меня было такое лицо, наверное, что даже Ирина улыбнулась.

— Юрий Владимирович устроил! — сообщил Владимир. — За полторы недели полторы тысячи. Нормальный куш. Да, с моей ставкой в тринадцать пятьдесят при ежедневных выступлениях я едва четыреста в месяц зарабатывал бы. Но где эти ежедневные концерты? Бывает, правда, что удаётся заработать, если, хм, мимо филармонической кассы…

Высоцкий посмотрел на Ирину и, продолжая улыбаться, шевельнул бровями. Та нахмурилась.

— Да, все знают, Ириша, что на ставку артисту не выжить. Все левак гонят. Даже Любимов умудряется. Сами власти загоняют артистов в тупик. Они хотят, чтобы мы работали даром.

— Оставим эту тему, — серьёзно проговорила Ирина.

— Ха! Да! Золото манит нас, — пропел Высоцкий.

— На пять лет? Но я не совершеннолетний…

— Шестнадцать-то есть уже, — удивился моей тупости Владимир. — Подписывай договор и получишь семьсот рубликов.

— Хм! Ну, не семьсот, а значительно меньше.

— Не-не… Мы артель! — сказал он серьёзным тоном.

Но не выдержал и снова рассмеялся.

— Расскажу в Москве, как я золото мыл, уржутся все. Вот спасибо тебе Мишка, что ты меня сюда вытащил! А золото поделим поровну.

— Не поровну, а по справедливости, — сказал я и улыбнулся. — Согласно коэффициенту трудового участия. Или вообще подписывать ничего не буду.

— Коэффициенту трудового участия? — сделал задумчивое лицо Высоцкий. — Но ведь если бы не ты, я бы и рыть ничего бы не стал. Делать мне нечего, что ли? А ты… Хе-хе… Простимулировал…

— Что и требовалось, — подумал я. — И получилось!

— Впрочем, как знаешь! — легко уступил Высоцкий. — Уважаю чужие принципы.

— Когда домой полетим? — спросил он Ирину.

Она посмотрела на меня и спросила:

— Сегодня?

Я кивнул.

— Соберёмся и вперёд!

— Тогда я скажу ребятам.

Она встала и отошла к домику «вертолётчиков» там постучалась и что-то сказала в приоткрывшуюся дверь.

— Так и не выходили? — усмехнулся я.

— Почему не выходили? — усмехнулся Высоцкий. — Вместе столовались. Нормальные ребята. Это сегодня, почему-то, к столу не вышли. Стесняются тебя, наверное.

Через десять минут в лагере началась суета: появились бойцы спецназа, была собрана палатка, какие-то вещи, мешки и коробки, морозильный ларь, не пригодившуюся резиновую лодку с мотором…

Я только головой крутил озадачено.

— Знаешь, Владимир Семёнович, а не стану я договор подписывать. Получай все деньги сам, а потом сочтёмся. Не хочу суетиться.

Высоцкий покрутил головой

— Не получится, брат. Как мне на себя взять то золото, что добыл ты?

— Кто знает, кто сколько чего добыл?

— А протокол допроса?

— Какого допроса? — спросил я. — Разве есть уголовное дело?

Высоцкий почесал затылок.

— Да, вроде, нету.

— Ну, так и вот, — сказал я, пожимая плечами. — Зачем разводить лишнюю бухгалтерию?

Высоцкий тоже пожал плечами. Дурной пример заразительный.

— Да, и ладно. Переведу потом.

— Не спеши, — сказал я. — Пусть у тебя побудут.

Высоцкий посмотрел на меня и хитро улыбнувшись спросил:

— А если пропью?

— Об этом даже шутить не стоит, — сказал я серьёзно и сказал, тыкая вниз указательным пальцем. — Это всё его происки.

Высоцкий снял с лица улыбку.

— Трудно вам придётся первые лет пять. Но и потом лишь чуточку легче. Но, бывало, люди срывались и через двадцать лет. Даст слабину, и всё. Подумает: а пиво — ерунда, шампусик — водичка кислая. И всё! Для вас ничего этого не должно существовать.

— А друзья? — спросил Высоцкий.

— Анекдот про воробья знаешь? — спросил, улыбнувшись я.

— Про которого?

— Про того, на которого корова насрала.

— Я не знаю, — сказала Ирина.

— И я не припомню такого, — заинтересовался Высоцкий.

— Тогда слушайте. Воробей на дороге что-то клевал. Шло стадо коров и одна корова уронила на воробья свою «лепёшку». Большую такую. Сидит воробей, чирикает, ругает корову по чем свет, а выбраться не может. Кошка услышала чириканье, увидела воробья и коготками его из лёпёшки выдернула. Обрадовался воробей, но не тут-то было. Кошка отряхнула воробья от, хм, грязи и слопала. Так вот, не всякий кто случайно посадил тебя в дерьмо твой враг. И не всякий, кто вытянул тебя из, хм, оного, твой друг.

— Это ты к чему? — нахмурился Высоцкий. — Из дерьма-то ты меня вытянул.

— Но я ведь тебя не съел, — сказал я. — А вот некоторым «друзьям» твоим ты нужен в неадекватном состоянии. И я не говорю о собутыльниках. С ними всё понятно. Речь о Любимове. Это он клюёт твою печень, Владимир Семёнович.

Высоцкий нахмурился.

— Я не могу без театра.

Я дёрнул плечами и подумал: