Когда она попросила «сделать это ещё», пришлось объяснять про живучесть маленьких хитрых живчиков. Мы посмеялись и просто повалялись в кровати голые, ещё стесняясь друг друга, но постепенно исследуя, как дети, играющие в «больничку». Всё у нас со Светланой было на своих местах. И всё в рабочем состоянии, да… Потом, я «увидел» спускающуюся от остановки маму, сказал об этом Светлане и мы быстро всё привели в порядок. Я даже застирал испорченное полотенце, которое нифига не отстиралось. Но у меня в рюкзаке было такое же и я постирал и его. Словно вытирался им и намочил. «То» полотенце засунул в рюкзак.

— О! Приехал, наконец! — воскликнула с порога мама. — А мы с отцом всё думаем, куда ты запропастился. А тут мне Томочка сегодня позвонила на работу. Говорит, видела афишу с твоей фамилией и твоим фото с Высоцким на филармонии. Концерт какой-то в филармонии… Что за дела? Какой-такой концерт? Кто Высоцкий и кто ты? О! Светик! Привет!

— Хочешь на концерт Высоцкого? — спросил я, думая о том, что и бог с ней, с Наташей… Что же делать, если так вышло. Никто никому ничего не обещал ведь.

— Я его не очень, но отцу нравится. А я давно никуда не ходила.

— У Чаусовых есть два лишних билета на концерт. Надежда Евгеньевна не знает, с кем сходить.

— Папа не успеет с работы прийти, — вздохнула мама. — Не успеем мы.

— Концерт в семь. Папа приходит в шесть. Как раз успеем. Мы сейчас на машине съездим к ним домой, чтобы предупредить, а потом за вами заедем.

— На какой машине? — не поняла мама.

— Ты готовься к концерту. Потом узнаешь, — сказал я, и мы умчались.

Было всего четыре часа дня, но билеты надо было перехватить.

Отец воспринял машину неоднозначно. Мама — испуганно, отец — лишь нахмурился. Я оставил Свету с её мамой в машине, а сам поднялся в квартиру.

— Что у тебя за машина? — спросил отец.

— «Жигули», — ответил я.

— Это понятно, — поморщился отец. — Откуда?

Я пожал плечами.

— На меня оформлена. Но, судя по внутренностям, раньше была гэбэшной.

— Что это значит?

— В ней стоит более мощный мотор, радиотелефон, второй бензобак и усиленные задние амортизаторы.

Отцовские брови вскинулись вверх.

— С чего такая, м-м-м, милость?

— Я поправил Юрию Владимировичу Андропову здоровье.

— Понятно. Документы о сотрудничестве никакие не подписывал?

Я покрутил головой.

— Всё равно странно! Спецтранспорт должен стоять у них на особом учёте. И раздаривать его… Тебе ведь и восемнадцати нет. Ты не можешь быт собственником. И как ты водишь? А права?

— Права вот, — я отдал права. — Категория «В». Собственником по закону быть могу. Всё по закону.

— Но ездить то ты когда научился?

— Правила движения я знаю. Управлять научился. На мотоцикле сложнее. Сам сядешь увидишь.

— Ну-ну… Не нравится мне всё это.

Я пожал плечами.

— Я теперь для них ценный кадр.

— Для кого это, — для них?

— Для Андропова.

— Это понятно. Ладно, поехали. Тёща твоя уже заждалась, наверное.

— Почему, тёща? — опешил я.

— Как почему? Чем вы тут, пока матери не было, занимались на нашей кровати?

— Э-э-э…

— Вот тебе и «э». Проходили мы всё это в свои годы. Мать полотенце в крови нашла. А вы, вроде как, не пораненные? Или как?

Я мысленно им аплодировал, и потому молчал

— Рановато начали. Ты-то ладно… О девчонке подумай. Ей ещё два года учиться.

— Подумаю, — сказал я.

— Ну-ну. Подумает он. Чем ты думаешь, видно. Всё! Поехали! Седьмой час уже.

Стал понятен мамин испуг в глазах. Не из-за машины, а из-за полотенца.

— Вот, ведь умный, вроде, а дура-а-а-к, — подумал я. — Ещё раз получил по носу. И не понятно, чего во мне сейчас больше? Меня старого, или меня молодого, юного? Получается, что молодого меня больше. Ведь к Светлане тянет так, что думать ни о ком не могу. Ага! Ни о ком… Хм! А что? Так и это качество: «думать не той головой», не привнесённое мной оттуда, а здешнее, юношеское. В своём-то временя «это всё» стало скучным не интересным. А тут во мне всё так и кипит. Всё кипит и дымится. Хе-хе…

Так я думал, когда вёз родителей к филармонии. Отец в джинсовой рубашке и джинсах с важным видом сидел впереди, мама с Надеждой Евгеньевной сзади. Стройная Светлана уместилась между ними.

Я посматривал в водительское зеркало заднего вида и всё время натыкался на Светланин взгляд. На лице её, в буквальном смысле, сияла улыбка. Мама косилась на неё. Надежда Евгеньевна что-то без умолку говорила. Голос у неё был высоким и немного скрипучим.

— Хочешь узнать жену, посмотри на её мать, — подумал я и спросил сам себя. — Готов ты, Миша, чтобы у тебя была такая жена? Хм! А, какая, нахрен, разница? Главное, Надежда Евгения с Виктором Владимировичем прожили в браке долгую и счастливую жизнь, а это, лично для меня, много значит. Да и не вредная эта Надежда Евгеньевна… А Светлана? Она долго тогда любила меня, когда я, оставил её. Не по своей прихоти и ветрености, а по воле небес, встретив ту, к которой прикипел на всю оставшуюся жизнь. Проскочила вспышка и наши сердца приварились друг к другу. Но наши характеры… Эх, если б не наши характеры…

Сейчас мне не светил тот ВУЗ и та встреча. И я не хотел терять то, что имел уже сейчас. Я, сейчас страстно любил Светлану, поэтому и склонялся к тому, что во мне больше меня сегодняшнего, чем завтрашнего. Не хотел ничего менять и потому, что понимал: боги очень часто шутят с людьми, ставя перед ними неразрешимые задачи и наблюдая, как они справятся с ними. Смотрят спектакли, так сказать, сверху из бельэтажа и балконов. А людишки эмоциями пышут, страстями искрят, сходятся-расходятся, дерутся и убивают. Мыльная опера переходитто в комедию, то в драму. Отелло с Дездемоной и Ромео с Джульеттой в одном сериале… Ещё, наверное, и друг с другом делятся событиями, происходящими в нашей «Санта-Барбаре».

Вот и меня забросили назад, потому что понравилось кому-то, как я сыграл свою роль. Эмоционально! Страстно! Горячо! Сюжет, насыщенный событиями. Да-а-а…

— Вы не с нами? — спросила мама.

— Мы покупаемся лучше на Набережной, — сказал я. — Светлана и купальник взяла.

— Сиденье в машине испортите.

— Они кожаные, мам. На их, кстати, чехлы пошить надо будет.

Они вышли у филармонии под знаком «остановка запрещена», мы со Светланой поехали дальше. Припарковались у входа в стадион «Динамо». У фонтана и в фонтане играли дети. Туда-сюда фланировали парочки и стайки девчонок. Все радовались Владивостокскому сентябрьскому лету. Солнце закатывалось за сопки противоположного берега Амурского залива.

— Вода, наверное, тёплая, — сказала Светлана, беря меня под руку и заглядывая в глаза. — Ты же меня не бросишь, да?

— Я тебя люблю, — сказал я. — И тебя не брошу никогда.

Я был совершенно уверен в своих чувствах. Совершенно. Я знал, что такое любовь. И чувствовал, что не хочу терять эту девушку. И мало того, хочу быть рядом с ней постоянно. Быть рядом и слышать её голос, видеть её лицо. Она была умная, начитанная, музыкальная, любила рисовать, любила мотоциклы, любила заниматься спортом, любила походы и не боялась комаров, жуков и мошек с лягушками и змеями. Ну, всё, как я.

— Так чего же тебе было ещё надо, собака? — спрашивал я себя, имея ввиду свой второй выбор.

Впрочем… Второй выбор был сделан точно не мной, а за меня кем-то на верху. За нас, да. Потому, что и моя «вторая любовь» нашей встречей была буквально сражена как молнией. Но мы с ней были совсем не сочетаемы, а потому, друг друга больше мучали. И больше я не хотел снова мучить ни её, ни себя. Сейчас у меня была Светлана, светлый и чистый человечек, активистка, спортсменка и просто красавица, которая в той жизни чрез меня тоже стала пострадавшей.

Вот я и подумал, придя в этот мир, ради чего страдать троим? Когда всем троим может быть хорошо. По другому, и хорошо… А вдруг получится? Может ради этого меня и вернули назад? Чтобы сделать счастливым, может не троих, а хотя бы одного человека. Может быть причина страданий во мне? Может быть я сам по себе не уживчивый? Так лучше, хм, «помучить» одну, и если не получится, уйти в лес. Или в море. И не надо будет никому «ставить памятник при жизни за мучения-страдания». Сам такой! И живи тогда один! Не мучай никого!