— Владимир Владимирович! Ну, как откуда? — улыбаясь, спросил я. — Вы же слышали, как я рассказывал про удэгейского шамана Дункая. Я познакомлю вас с ним при первой же возможности.

— Кстати, обязательно этому шаману передай огромное спасибо за то снадобье, что помогло дочери Михалыча. Представляешь, Володя, — обратился Степанской к Жлобинскому, — выпила она заварку из трав, Михаил что-то пошептал минут десять и всё. Здоров человек. Даже кашель прошёл сразу. А так месяца три не могли вылечить. Жалко было смотреть, как ребёнок заходился. Семь лет всего девчонке. Чахлая была как белая плесень, а сейчас, цветёт и пахнет, как роза алая.

— Да, вы поэт, Сергей Владимирович, — сказал я, улыбаясь.

— Что шептал? — спросил Жлобинский.

— Не говорит, — дёрнул из стороны в сторону головой Степанской.

— Нельзя говорить, — серьёзно сказал я. — Так шаман сказал. Не сработает заговор тогда.

— Даже сейчас? — спросил Степанской.

— Даже сейчас, — кивнув, сказал я. — В обратку всё пойдёт. Пока её организм не окрепнет, болезнь может вернуться.

— Бред какой-то! — хмыкнул Жлобинский. — Колдовство? Мистика?

— Шаманизм, — вздохнув, сказал Степанской. — Ладно с ним. Скажи лучше, как ты успеваешь отреагировать на наши движения? Я и за вашим с Володей боем наблюдал, и за тобой сейчас… Не понимаю, почему я тебя обмануть не могу. Ты ведь и не убегаешь далеко. Твой стиль на стиль Пояркова очень похож. Ты же, когда один на один, даже с места почти не двигаешься. Как так? Всё ловишь на блоки, да ещё с прихватом и атакой на локтевые суставы. Даже боксёрские серии не проходят. Так ведь не бывает.

— Разве у Пояркова не так? — спросил я.

Степанской посмотрел на меня с удивлением.

— Но ты же не Поярков⁉

— Я-то не Поярков, но учился я больше не у Степанского, а у Пояркова, когда он приходил из рейса и приходил в нашу секцию, — подумал я, но сказал почти не соврав. — Я видел, как он работает. Они с отцом спарринговали. А потом отец со мной.

Степанской стукнул себя по лбу.

— А я-то думаю, почему мне так всё похоже. Ощущения один в один. И когда мы с Володей за тобой гоняемся, тоже очень похоже. Михалыч тоже иногда перекатами уходит.

А я подумал, что от Пояркова я взял, конечно, понимание защиты и технику двойных блоков, от Жлобинского расслабленные руки, но крепко сжатые кулаки, которые позволяли рукам вылетать очень быстро, но главное ведь не в этом. Главным моим преимуществом было то, что у меня к сорока годам в бою стали работать все органы чувств и даже способность «чувствовать сердцем».

Занимаясь медитацией, я развивал в себе чувства, которые помогали мне определять эмоциональное состояние противника. Во время нервного возбуждения учащается дыхание, пульс, повышается потенциал мышц сердца, и других мышц. Они создают биополе, которое, воздействуя на мои рецепторы, которые получили в результате тренировок повышенную чувствительность, и передавали мне это возбуждение. Как говориться, я чувствовал противника сначала всеми своими внутренними органами, а от них сигнал поступал в мозг.

А ещё вспомнил, что мои «расслабленные» руки пришли не от Жлобинского, который заставлял нас, «старшаков», бегать с плотно сжатыми кулаками и выполнять различные движения руками, а потому, что они у меня всегда были такими. Отец приучил меня к массажу, который делал мне, а я делал ему. Из-за этого у меня окрепли пальцы. Поэтому я легко лазил по скалам и заработал второй разряд по скалолазанию. И поэтому у меня был смертельный' захват за куртку во время борьбы.

Мой захват никто не мог сорвать, тем более, что рука, захватившая куртку оставалась совершено расслабленной. У меня получалось не «зажиматься» во время исполнения техники рук и поэтому скорость ударов у меня была очень приличной — восемь ударов в секунду. Причём, мы считали суммарное количество за тридцать секунд, а значит, первые секунды скорость была значительно выше.

Сейчас той скорости я ещё не достиг, но ударов восемьдесят за десять секунд делал, причём из разных положений, с уклонами и сменой позиций ног. Такую технику каратэ я и демонстрировал своим бывшим тренерам, и сегодняшним оппонентам.

— Всё равно не понимаю, как это у тебя получатся, — проговорил Степанской.

— Что именно?

— А при боксёрской технике выполнять правильные движения не только руками, но и ногами. Ведь для удара рукой нужна опора обеих ног, доворот пятки задней ноги при разноименном ударе. А ты его бьёшь с оторванной от пола ступнёй, и удар у тебя получается очень сильный.

— Удары руками можно бить даже в прыжке.

Я подпрыгнул вверх и нанёс четыре удара по воздуху. Рукава послушно отреагировали хлопками. Степанской с Жлобинским переглянулись.

— Они находятся только в начале пути, — подумал я и улыбнулся.

— Но как ты угадываешь наши движения? — продолжил доставать меня Степанской. — А я твои, — нет.

Почему-то Владимир Владимирович больше молча смотрел и слушал, но смотрел и слушал очень внимательно, и, я бы сказал, напряжённо.

— Отец меня учил, что взгляд должен быть неопределённый. Такой взгляд должен напоминать взгляд пьяного человека, что достигается прижатием языка к небу. Язык имеет непосредственные нервные связи с глазами. Движение глаз передается языку и наоборот. Отец говорит, что так языком закрывается вход в душу.

Неопределенный взгляд не фокусируется на конкретном твоём действии, а позволяет видеть все сразу периферийным зрением. Отчетливо отмечаются лишь быстро движущиеся части тела противника. В результате можно одновременно видеть и обманные движения и настоящую атаку, если удар не спрятан за телом, руками и т.д. и попадает в поле зрения.

Часто взгляд предварительно прослеживает движение руки или ноги, перед ударом обращен на руку или ногу. Во время удара изменяется мимика лица, отмечается напряжение ударной конечности.

Перед ударом вы переносите центр тяжести с одной ноги на другую, чтобы освободить ударную, перед ударом рукой начинаете движение плечом, коленями, например ты, Сергей, перед ударом ногой выносишь вперед колено, Владимир меняет положение ступней.

Кроме того, я замечаю твой вдох, который производится перед ударом или прыжком. Вдох определяется по крыльям носа, а также по ямочке у вершины груди на гортани — во время вдоха она углубляется.

— Ну, а как бить незаметно, если движение руки начинается от таза?

Я покрутил головой.

— Движение руки начинается от кулака, — сказал я и добавил. — У мастеров. Остальные части тела тоже начинают двигаться одновременно с кулаком и максимально вкладываются в удар в момент его соприкосновения с целью. Так можно и шаг сделать чуть длиннее или короче, или вообще поменять направление движения. Вот так.

Я показал несколько вариантов и вот тут Жлобинский не выдержал.

— Охренеть! А я думаю, почему Жириков нас бьёт? И ведь не раскрывал секрет, хм. А тебе не жалко такие секреты выдавать?

— Для вас не жалко, — сказал я серьёзно, а сам подумал. — Должен же я вас как-то отблагодарить за первичные знания?

— Для нас? Почему для нас не жалко? — спросил Степанской.

Я пожал плечами и улыбнулся.

— Мне с вами не соревноваться, — сказал я.

— Это почему же? — с тенью обиды спросил Степанской. — Считаешь себя сильнее?

— Не собираюсь здесь в Союзе никому ничего доказывать, — сказал я. — Когда разрешат международные соревнования, тогда да, а здесь не буду…

— Но ведь чтобы узнать чьё каратэ правильнее, нужно доказывать.

— Пусть мои ученики доказывают, — усмехнулся я.

— Странная установка, — пожал плечами Степанской. — А в ката?

— В ката? А какой смысл? — спросил я, а сам подумал, что вот выеду в Японию на турнир по дзюдо, обязательно выступлю и по каратэ.

Я знал, что в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году и тоже в ноябре, как и первый кубок Дзигоро Кано, пройдёт чемпионат Японии по киокушин каратэ. И знал также, что на чемпионаты Масутацу Ояма ещё допускал на свои чемпионаты спортсменов не только из других стилей каратэ, а и других видов единоборств, например: рестлеров, боксёров, кикбоксёров, и ушуистов. Я бы там позиционировал себя как представитель советского самбо. Я сообщил об этом Юрию Владимировичу, но тот сказал: «Посмотрим». Но я предполагал, что у мне на следующий год удастся выступить и по дзюдо, и по каратэ.