— Откуда ты знаешь?

— Купил у него ответы.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

— Ты купил ответы?

— Да.

— Зачем?

— Хотел проверить.

— И?

— И записал разговор с ним на диктофон. Для шантажа.

Он говорит это буднично. Будто не устроил оперативный эксперимент посреди университета, а заказал кофе и убедился, что молоко свежее.

— Шантажа? Почему ты просто не передал запись декану?

— Мне не нужно было, чтобы его отчислили.

— Тогда чего ты хотел? — спрашиваю, так как теряю нить его логики.

Стас убирает телефон обратно в карман.

— Чтобы он перевёлся. Сам.

— Зачем? — спрашиваю, как заевшая пластинка.

— Затем, чтобы он перестал ходить за тобой.

В коридоре становится тихо. А я понимаю всё меньше и меньше логику Стаса.

— Мы так-то учились в одной группе. Знаешь ли, люди иногда ходят по одним коридорам. Это норма.

— Он ждал тебя после пар. Носил кофе. Трогал.

Я хмурюсь. Потому что не помню, чтобы меня Андрей трогал. Заметив мою реакцию и, словно, читая мои мысли, Стас добавляет:

— Он опустил ладонь тебе на плечо в столовой. Ты тогда еще тарелку с супом уронила.

Я напрягла память, пытаясь вспомнить этот момент. Но хоть убейте - не помнила.

— Во всяком случае, рука на плече – это не преступление, — заявляю хмуро.

— Ага, — кивает он. — Но мне всё равно не понравилось.

Господи.

Вот и вся правовая база.

Статья первая Уголовного кодекса Станислава Коршунова: всё, что ему не понравилось, подлежит немедленному устранению.

— То есть… — я делаю глубокий вдох, — ты поэтому вынудил его уйти?

— Я дал ему выбор.

— Какой?

— Перевестись самому или дождаться, когда запись попадёт к декану, будет занесена в его личное дело, а затем последует исключение.

— Это шантаж.

— Я так изначально и сказал. Что сделал запись для шантажа.

Он даже не пытается смягчить.

А я зависаю. Просто смотрю на него и чувствую, как злость становится холоднее. С обычным нахальством ещё можно спорить. Можно назвать его Стасиком, забрать ручку, поставить пропуск. Но это уже другое. Он полез в чужую жизнь, нашёл слабое место и спокойно надавил.

Просто потому что ему что-то не понравилось.

Всё. Можно закрывать юридический факультет. Право больше никому не нужно. Есть Коршунов и его желания.

— Из-за тебя в стенах универа всё меньше и меньше нормальных парней становится.

— Андрей и нормальный? — он приподнимает бровь.

— По-нормальнее тебя будет точно. — сообщаю ему.

— Еще скажи, что он понравился тебе.

Вообще-то нет, но я зачем-то ляпаю:

— Да. Он хороший парень.

Взгляд Стаса сразу же становится каким-то холодным.

— Не ври.

— Я не вру.

— Врешь, крошка. Ты не смотрела на него так.

— Так, это как?

Его взгляд опускается на мои губы.

Медленно.

Я сразу чувствую, как нагревается лицо, и ненавижу себя за эту реакцию. Мало мне того, что он выселяет мужчин из моего окружения. Теперь ещё организм решил вести себя так, будто передо мной не опасный манипулятор, а причина улучшить кровообращение в щеках.

— Как на мужчину, которого хочешь, — говорит он.

Я сглатываю.

За углом Маша очень тихо ударяется обо что-то.

Мы оба слышим.

Стас поворачивает голову.

— Выйди, — бросает он.

Маша появляется из-за стены с достойным лицом человека, который просто гулял по запасной лестнице во время пары.

— Я искала туалет.

— Он на другом этаже.

— Значит, плохо искала.

Стас смотрит на неё.

— Иди.

— Я подругу одну не оставлю.

— Маша, всё хорошо, — произношу я.

— Нет, вообще-то. Он признался, что угрозами выселил Андрея из института.

— Он продавал курсовые, — лениво напоминает Стас.

— А ты святой мститель образования?

— Нет.

— Тогда с чего…

— Маш, пожалуйста, — перебиваю я. — Подожди меня возле аудитории.

Она смотрит на меня.

Потом на Стаса.

— Если через пять минут тебя там нет, я зову Павла Аркадьевича.

— Зови сразу декана, — советует Стас.

— С радостью.

Она уходит, но медленно. Несколько раз оборачивается. Я жду, пока дверь в конце коридора закроется, и снова смотрю на Стаса.

— Больше так не делай.

— Как?

— Не вмешивайся в моё общение. Не угрожай людям. Не говори им, что я занята тобой. Я сама решаю, с кем встречаться, пить кофе и разговаривать. — заявляю я строго. — Услышал?

— Хорошо, — соглашается он быстро.

Я даже теряюсь.

— Хорошо?

— Да. Я тебя услышал.

Звучит подозрительно легко.

— Значит, перестанешь так делать?

— Нет.

Я сжимаю ремешок сумки.

— Тогда зачем сказал “хорошо”?

— Ты просила услышать. Я услышал.

— А еще я попросила прекратить.

— Этого не обещал.

Мне хочется ударить его чем-то тяжелым по голове. Но я сдерживаюсь. И пытаюсь занести в его голову здравую мысль:

— Слушай, я понимаю, что у богатеньких свои причуды и обычных развлечений тебе уже недостаточно. Но я не твоя игрушка, Стас, а живой человек. Не нужно за мой счет развлекаться.

Он молча отталкивается от стены и подходит ближе. Между нами остаётся меньше шага. Приходится максимально сильно запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо, а это всегда раздражает. Я чувствую себя человеком, который пытается отчитать фонарный столб за нарушение личных границ.

А он всё смотрит и смотрит. Молча.

— Может быть уже что-то скажешь? — спрашиваю хмуро.

— Ага. Скажу, — он делает паузу. А затем добивает меня: — Ты больше не будешь общаться с Савельевым.

Я снова зависаю. И единственное на что у меня хватает слов, это на вопрос:

— Ты придурок?

— А похож? — он издает смешок.

— Очень. — киваю. — Потому что я тебе говорю одно, а ты меня не слышишь.

— Я тебя прекрасно слышу, крошка.

У меня дергается в нервном тике глаз. А он продолжает:

— Это ты меня не слышишь.

Господи… Дай мне сил.

— Я буду общаться и с Савельевым. И со всеми, с кем захочу. Усек?

Да, терпение у меня лопнуло.

— Нет.

— Твои проблемы.

— Проблемы будут у Савельева.

Он произносит это таким голосом. Что у меня по коже бежит холодок.

— Что у тебя на Дениса? — спрашиваю, тяжело сглатывая.

— Ничего.

— Тогда почему ты сказал, что у него будут проблемы?

— Спроси у него.

— Он не отвечает.

— Значит, не хочет.

— После твоего вмешательства! — не выдерживаю и повышаю голос. Потому что меня бесит сам факт того, что Стас развлекается за мой счет. Не дает мне жить. Для него это обычная развлекуха. А моя жизнь портится. — Лучше посвяти себя учебе, а не моим парням!

— У тебя нет парней, Соня. И не будет.

Он произносит это тихо. В голосе появляется раздражение. Настоящее. До этого он играл, наблюдал, развлекался моей злостью. Теперь веселье ушло.

Но и я не из робкого десятка.

Я делаю шаг к нему, сама сокращая расстояние. При моём росте угрожающе это вряд ли выглядит, но я хотя бы не отступаю.

— Послушай меня внимательно, Стас. Твоя фамилия, деньги и привычка давить на людей не дают тебе права распоряжаться моей жизнью. Я не одна из девушек, с которыми ты проводишь неделю, а потом перестаёшь здороваться. Можешь командовать ими, если они согласны. Со мной это не работает.

Он смотрит сверху.

Лицо становится спокойнее.

Хуже всего, когда Стас успокаивается именно так. Взгляд тяжелеет, губы едва заметно изгибаются, а у меня внутри возникает ощущение, что я только что сама открыла дверь туда, куда заходить не собиралась.

— Ты права, — говорит он.

— Хорошо.

— Ты не одна из них.

— Я это и сказала.

— Я тоже.

Его глаза снова опускаются к моим губам. Он смотрит и молчит. Мне становится максимально некомфортно. Хочется отгородиться от него чем-то. Но, к счастью, он сам это делает.