Она заглядывает мне в лицо.

— Судя по выражению, пока только мысленно. Что он имел в виду?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Я правда не знаю. Он уехал.

— А Савельев?

Я показываю сообщение.

Маша читает, прищуривается и забирает у меня телефон.

— “Срочно нужно уехать”. Через семь минут после того, как Коршунов посмотрел на него лицом серийного убийцы.

— Стас сказал, что с ним не разговаривал.

— А ещё Стас сказал, что исправляется. Его слова надо проверять на полиграфе, детекторе лжи и святой воде.

— Он мог написать Денису раньше.

— Вот именно.

— Маша.

Она возвращает телефон.

— Напиши Савельеву и спроси прямо.

Я смотрю на экран.

— Это будет выглядеть странно.

— Странно выглядит Коршунов, который два года ведёт себя так, будто ты его личная территория, а ты только сейчас начала что-то замечать.

Я медленно поворачиваю голову.

— Что значит “два года”?

Маша моргает.

Слишком быстро.

— Ничего.

— Ты сейчас сказала конкретную вещь.

— Я имела в виду его прозвище. “Крошка”, все эти ручки, сел рядом…

— Он и раньше так себя вёл.

— Да.

— Ты что-то знаешь?

— Сонь, если бы я знала что-то важное, сказала бы.

Она отвечает уверенно, но взгляд на секунду уходит в сторону.

Я это замечаю.

Конечно.

Когда два года заполняешь журналы, проверяешь подписи и выясняешь, кто именно не сдал деньги на подарок преподавателю, начинаешь видеть людей, которые что-то скрывают. Особенно если этот человек — твоя подруга, которая при вранье всегда трогает серёжку.

Маша уже трогает.

— Ты сейчас держишь ухо, — говорю я.

Она сразу опускает руку.

— Оно чешется.

— У тебя ухо чешется только во время вранья и аллергии на клубнику. Клубники здесь нет.

— Господи, староста-следователь. Я просто слышала пару слухов.

— Каких?

— Обычных. Коршунов спрашивал у ребят, кто к тебе подходит. Один раз видел тебя с Андреем возле столовой и потом разговаривал с ним.

У меня внутри неприятно сжимается.

— Когда?

— Перед его переводом.

Коридор продолжает жить своей жизнью. Мимо нас проходят студенты, кто-то смеётся у окна, на первом этаже звенит звонок. А я стою возле деканата и думаю об Андрее, который однажды принёс мне кофе, на следующий день перестал садиться рядом, а через неделю забрал документы.

— Почему ты мне не сказала?

— Потому что я не знала, связано ли это. Андрей говорил про семейные обстоятельства. А спрашивать у Стаса, не выгнал ли он человека из института из-за тебя, мне хотелось примерно так же сильно, как проверять рукой, горячий ли утюг.

— Ты могла спросить меня.

— Ты тогда даже не замечала, что Коршунов смотрит на каждого парня возле тебя как на кандидата на срочное переселение.

— Он смотрит на всех одинаково противно.

— Нет.

Я замолкаю.

Маша тоже.

Вот это “нет” звучит очень уверенно.

— Я напишу Денису, — решаю я.

— Хорошо.

— И поговорю со Стасом.

— Плохо.

— Почему?

— Потому что он тебя бесит, ты его бесишь, а вместе вы разговариваете так, будто сейчас кто-то либо получит по лицу, либо начнёт целоваться. Я каждый раз боюсь угадать неправильно.

У меня вспыхивают щёки.

— Не говори глупости.

— Я наблюдательная.

— Ты любишь придумывать.

— А Коршунов любит смотреть на твой рот.

— Маша.

— Всё. Молчу. Иду на факультатив.

Она поднимает руки, разворачивается и уходит по коридору. Через три шага оборачивается.

— Только не ходи к нему одна.

— Я собираюсь поговорить в университете.

— Отлично. Тут много камер.

— Маш!

— Уже ушла.

Я смотрю ей вслед.

Потом открываю переписку с Денисом.

Пишу:

“Всё хорошо? Ты резко ушёл.”

Сообщение прочитано через минуту.

Ответа нет.

Через пять минут я добавляю:

“Это связано со Стасом Коршуновым?”

Две синие галочки.

Тишина.

Чудно.

Я стою в коридоре с телефоном в руке и начинаю чувствовать себя человеком, который только что обнаружил под красивым ковром люк. Можно пройти мимо. Можно сделать вид, что ничего не заметила. Можно открыть и посмотреть, сколько проблем туда сложили без моего разрешения.

К сожалению, я никогда не умела оставлять незаполненные графы.

Домой я приезжаю около шести.

Мы с мамой живём в небольшой двухкомнатной квартире на окраине. От университета сорок минут на автобусе, если пробки умеренные и водитель не решит собирать на каждой остановке всех людей города. Сегодня дорога занимает час. Я успеваю перечитать конспект, ответить в общий чат, отправить Кириллу тему доклада и три раза проверить переписку с Денисом.

Он так и не отвечает.

Мама стоит на кухне и режет овощи для салата. На ней домашняя футболка и фартук с лимонами, волосы собраны в низкий хвост. Услышав дверь, она выглядывает в коридор.

— Сонечка, ты пришла?

— Да, мам. Сейчас руки помою.

— Как день?

Я снимаю пальто, аккуратно вешаю на крючок и ставлю обувь к стене.

— Нормально. Много дел в деканате.

Говорить маме о Коршунове, Денисе и возможном тайном изгнании мужчин из моей жизни сейчас не хочется. Она сначала будет слушать спокойно. Потом спросит фамилию Стаса. Потом вспомнит, что видела её в новостях рядом с крупной строительной компанией. Потом начнёт переживать, что богатый хулиган на мотоцикле опасен для её дочери.

И будет права.

Это особенно неудобно.

Я мою руки и возвращаюсь на кухню. На столе уже стоят тарелки, пахнет запечённой курицей и чесноком. Желудок тут же вспоминает, что обещанную булочку я так и не купила.

Коршунов украл у меня обеденный перерыв, свидание с кофе и, возможно, нескольких потенциальных мужчин.

Очень продуктивный человек.

— Устала? — спрашивает мама.

— Немного.

— Садись. Я сама закончу.

— Давай помогу.

Я беру огурец и начинаю резать. Мама смотрит на меня сбоку.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Соня.

У всех близких людей есть свой особый тон, после которого врать становится стыднее. У мамы он мягкий. Из-за этого ещё хуже.

— Один человек в университете меня раздражает.

— Преподаватель?

— Студент.

Она улыбается.

— Тогда всё серьёзно.

— Мам.

— Что? Преподаватели раздражают оценками. Студенты обычно чем-то интереснее.

— Он прогуливает пары, мешает мне вести журнал, говорит глупости и ведёт себя так, будто весь университет принадлежит его семье.

— Принадлежит?

— Нет. Хотя его отец входит в попечительский совет.

— Понятно.

Она кладёт нарезанные помидоры в миску.

— И чем он раздражает тебя сегодня?

— Полез в мою личную жизнь.

— Как?

Я некоторое время молчу.

Объяснять без деталей трудно. С деталями ещё хуже. Если я скажу, что Стас мог угрозами отгонять от меня парней, мама сразу спросит, почему он это делает. А ответа, который не звучит пугающе, у меня нет.

— Решил, что может выбирать, с кем мне общаться.

Мама хмурится.

— Это нехорошо.

— Знаю.

— Ты ему сказала?

— Да.

— И?

— Он уехал на мотоцикле.

Она поджимает губы.

— Очень зрелое поведение.

— У него вообще зрелость включается выборочно.

— Тогда держись подальше.

Я киваю.

Правильный совет.

Логичный.

Выполнимый.

Кроме маленькой детали: завтра кафедра должна распределить пары для конкурсного проекта, а в моей жизни действует какой-то закон, по которому худшее развитие событий всегда находит меня даже без адреса.

Я пока не знаю, насколько точно сработает этот закон.

Утром Денис всё-таки отвечает.

В семь сорок две.

Я уже стою на остановке, придерживая одной рукой папку, другой телефон. На мне светло-жёлтая блузка, тёмная юбка ниже колена и короткое пальто. Ветер лезет под воротник, автобус задерживается, а сообщение на экране состоит из одной строчки.