— Сколько?

— Тридцать четыре.

— То есть всего двести двадцать одна?

— Уже двести двадцать.

— Из-за той фотографии?

— Она осталась в удалённых. У меня есть тридцать дней передумать.

Я смотрю на него.

Стас выдерживает мой взгляд секунд пять, затем достаёт телефон, открывает корзину и удаляет снимок окончательно.

— Теперь двести двадцать.

— Ты ненормальный.

— Это ты уже говорила.

— И буду повторять.

— Главное, продолжай со мной разговаривать.

Я снова открываю альбом и дохожу до последнего снимка. Он сделан три недели назад, в аудитории. Я стою у преподавательского стола, заполняю журнал. Свет падает на лицо, нижняя губа прикушена, брови сведены.

Стас сидел тогда на последней парте.

Я помню. Он опоздал, принёс кофе и несколько раз пытался вывести меня из себя.

Получается, фотографии закончились в день, когда он впервые подошёл ко мне сам.

— Почему ты начал разговаривать именно тогда?

— Устал довольствоваться малым.

— Через два года?

— Я терпеливый.

— Это ты называешь терпением?

— Я называю так два года без твоих губ, запаха и рук на моём теле.

Я возвращаю ему телефон.

— А другие девушки?

— Что с ними?

— Тебе хватало их губ и рук.

На лице Стаса исчезает усмешка.

— Нет.

Одно короткое слово.

— Тогда зачем они были?

Он проводит ладонью по затылку и смотрит в окно.

— Они были проще.

— А я, значит, сложная?

— Ты другая.

— Очень содержательно.

— С ними я заранее знал, чем закончится вечер. С тобой я два года не мог понять, как начать разговор, чтобы ты не посмотрела на меня своим старостинским взглядом и не ушла проверять посещаемость.

Я невольно улыбаюсь.

— Можно было поздороваться.

— Я здоровался.

— Когда?

— Ты отвечала: «Доброе утро, Коршунов. Подпишите ведомость».

— Это было вежливо.

— Очень. После такого хотелось раздеться прямо на кафедре, чтобы ты наконец посмотрела ниже списка группы.

— Господи.

— Иногда ты смотрела.

— Потому что приходил в рваных джинсах.

— Там была дырка на колене.

— Я знаю.

— А взгляд опускался выше.

Я беру сумку.

— Всё. На сегодня хватит и фотографий, и твоей больной фантазии.

— Ты не попросила удалить альбом.

Я останавливаюсь.

— Пока оставь.

— Разрешаешь хранить?

— Временно.

— Хорошо.

— И никому не показывать.

Стас поднимается.

— Я бы вырвал глаза любому, кто полез смотреть.

— Нормальный ответ у тебя бывает?

— Был один. Ты назвала его содержательным.

Он забирает ноутбук и придерживает передо мной дверь.

— Завтра после первой пары, крошка. Надень джинсы.

— Я помню.

— И бельё без сложных застёжек.

Я спотыкаюсь о порог.

Стас ловит меня за локоть.

— Осторожно.

— Зачем бельё без застёжек?

Он смотрит с невинным выражением.

— Чтобы в архиве было удобно сидеть.

— Ты имел в виду другое.

— Конечно.

— Стас...

— Сниму только шлем. Остальное — после твоего разрешения.

Он отпускает мою руку и идёт по коридору.

Я смотрю ему вслед и понимаю, что улыбаюсь.

Это уже совсем плохо.

На следующий день Стас ждёт меня возле университета.

Чёрный мотоцикл стоит у лестницы. Сам он прислонился к сиденью, скрестив ноги. На нём тёмные джинсы, чёрная рубашка и кожаная куртка. Волосы после шлема торчат в разные стороны.

В руке стакан кофе.

Во второй — мой шлем.

Я спускаюсь по ступеням, стараясь не смотреть на его рот. После вчерашнего поцелуя эта часть лица стала отдельной угрозой моей нравственности.

Стас осматривает меня.

Тёмные джинсы, светлый свитер, короткий плащ.

— Умница.

— Я оделась для поездки.

— Конечно. Архив требует, чтобы ты обхватила меня ногами.

— Архив ничего подобного не требует.

— Тогда это моё личное требование.

Он протягивает шлем.

— А можно доехать на такси?

— Можно.

Я удивлённо поднимаю брови.

— И всё?

— Ты выбираешь.

Стас делает глоток кофе.

Стоит спокойно. Не тянет меня к мотоциклу. Не заявляет, что уже всё решил.

Вот ведь зараза.

Теперь отказаться сложнее.

— Мы успеем на мотоцикле?

— За пятнадцать минут.

— А на такси?

— За тридцать пять.

Я забираю шлем.

— Тогда едем.

— Люблю, когда ты принимаешь правильные решения.

— Я могу передумать.

— Надевай, крошка.

Стас ставит стакан на сиденье и забирает у меня шлем. Надевает, убирает волосы с шеи и застёгивает ремешок. Пальцы касаются кожи.

Я напрягаюсь.

Он сразу убирает руку.

— Не трогаю.

— Я ничего не сказала.

— Зато подумала.

— Опять читаешь мысли?

— Твои реакции. Мысли у тебя грязнее, чем ты показываешь.

— Неправда.

— Вчера после фразы про бельё ты всю дорогу смотрела себе под ноги.

— Чтобы не упасть.

— Представляла, как я его снимаю.

— У тебя чудовищное самомнение.

Он надевает свой шлем.

— Это не ответ.

Стас садится на мотоцикл и заводит двигатель. Я устраиваюсь позади, кладу ладони ему на талию и обхватываю крепче.

Теперь уже без споров.

Под курткой напрягаются мышцы живота. Его ладонь накрывает мои пальцы.

— Быстро учишься, — говорит он.

— Я хочу доехать целой.

— А я хочу чувствовать твою грудь спиной. Сегодня всем везёт.

— Езжай уже.

Он смеётся и трогается с места.

На дороге Стас снова ведёт аккуратно. Заранее сбрасывает скорость, не перестраивается резко, пропускает автобус. После каждого поворота проверяет мою руку, коротко прижимая ладонью.

Я держусь крепко. Иногда можно даже забыть, что это Коршунов, и просто смотреть на город. На мокрые после ночного дождя улицы, машины, людей возле остановок.

Но затем ветер приносит его запах, под ладонями двигается твёрдый живот, и забыть ничего не получается.

Возле старого здания арбитражного суда Стас останавливается. Я слезаю и снимаю шлем. Волосы электризуются и липнут к щекам.

Он помогает убрать прядь, но замирает, едва коснувшись.

— Можно?

Один простой вопрос.

От него внутри становится теплее, чем от всех грязных фраз.

— Можно.

Стас проводит пальцами по виску и убирает волосы за ухо. Медленно. Взгляд следует за движением.

— Спасибо, — произношу я.

— Не благодари. Мне понравилось.

Вот теперь всё снова на своих местах.

Архив находится во втором корпусе, за узким двором. Мы проходим через рамку, сдаём паспорта и убираем сумки в металлические ячейки. В читальный зал разрешают взять телефоны, карандаши и чистые листы.

За стойкой сидит женщина лет шестидесяти в тёмно-синем кардигане.

— Доброе утро, — здороваюсь я. — Мы записывались на ознакомление с делом А40-118732.

— Лебедева и Коршунов?

— Да.

Она проверяет список.

— Шесть томов. Фотографировать можно без вспышки. Порядок листов сохраняйте, документы из файлов не вынимайте.

— Конечно. Спасибо.

Нам выделяют большой стол у окна. Сотрудник приносит тележку с шестью толстыми томами, перевязанными лентами.

— Уютно, — оценивает Стас.

— Мы пришли работать.

— Я про свидание.

— Это не свидание.

— Ты обхватывала меня ногами, мы вместе рассматриваем чужие тайны, а потом я накормлю тебя. По моим меркам — очень серьёзные отношения.

— Говори тише.

— Здесь все взрослые.

Архивистка поднимает на нас глаза.

Я улыбаюсь ей вежливо и открываю первый том.

Стас садится рядом.

Следующий час проходит спокойно. Мы сверяем опись, находим договор банковской гарантии, акт ввода в эксплуатацию и переписку сторон. Нужное дополнительное соглашение обнаруживается в четвёртом томе.

Я читаю пункт дважды.

— Здесь есть условие о восстановлении обеспечения.