«Проверить полномочия лица, подписавшего уведомление».

«Здесь поставщик врёт. Смотри акт приёмки на стр. 47».

Часть адресована лично мне.

«Не делай таблицу на шесть страниц. Судья успеет состариться».

«Этот аргумент хороший. Оставь».

«Соня, если выделишь ещё один абзац жёлтым, документ начнёт светиться».

Я смотрю на последнюю запись и закрываю маркер колпачком.

Он лежит в моей руке.

Жёлтый.

Конечно.

В половине второго телефон вибрирует.

«Ноутбук закрой».

Я поворачиваюсь к окну.

Во дворе пусто.

Мотоцикла нет.

Пишу:

«Ты снова следишь?»

«Нет. Знаю тебя».

«Я читаю материалы».

«Завтра прочитаешь».

«Завтра мы встречаемся в библиотеке, и я хочу подготовиться».

«Ты подготовлена лучше половины курса».

Я перечитываю сообщение.

Комплимент от Коршунова выглядит подозрительно. Где-то рядом должна находиться ловушка, двусмысленность или фотография пресса.

Следующее сообщение:

«Спать».

«Не командуй».

«Пожалуйста, крошка».

Я откладываю телефон экраном вниз.

Потом беру снова.

«Спокойной ночи, Стасик».

Сообщение прочитано сразу.

Ответа нет.

Я улыбаюсь.

Мелкая победа.

Спустя минуту приходит фотография.

На снимке чёрная футболка приподнята ровно настолько, чтобы был виден нижний пресс и резинка белья. Мужская ладонь лежит на животе. Ниже кадр обрезан.

Подпись:

«Продолжай — пришлю то, что работает».

Я роняю телефон на одеяло.

Господи боже.

Нет.

Я больше никогда не произнесу его имя. Буду обращаться по фамилии, номеру студенческого билета или индивидуальному коду налогоплательщика.

Так безопаснее.

Экран снова загорается.

«Покраснела?»

Я выключаю телефон.

Через несколько секунд включаю, ставлю будильник и меняю пароль на случайный набор цифр.

Потом ещё раз проверяю, закрыта ли штора.

После этого ложусь спать.

В два часа двенадцать минут.

Коршунов снова испортил мой режим, даже физически для этого не присутствуя.

Талант.

Утром мама смотрит на меня поверх чашки.

Мы сидим на кухне. За окном серо, по стеклу стекают капли дождя. На столе каша, бутерброды с сыром и чайник, который шумит громче, чем требуется от бытового прибора в восемь утра.

— Ты поздно легла, — говорит мама.

— Работала над проектом.

— С тем одногруппником?

— Да.

Она ставит чашку на блюдце.

— Он долго стоял у подъезда.

Я мажу масло на хлеб и стараюсь делать это очень сосредоточенно. Если смотреть на бутерброд с должным вниманием, разговор о Коршунове может потерять интерес и уйти сам.

Не уходит.

— Соня?

— Мы обсуждали материалы, — отвечаю я.

— Возле подъезда?

— Он рассказал важную деталь по делу.

Мама молчит.

Я поднимаю глаза.

— Что?

— Ничего.

— Мам.

— Я просто думаю, почему важную деталь нельзя было обсудить по телефону.

Потому что Стас хотел увидеть меня в лимонных носках и сообщить, что собирается стать моим первым мужчиной.

— У него своеобразный характер.

— Ты вчера уже говорила.

— Он умный. Просто сложный.

Мама приподнимает брови.

Вот.

Я сама это сказала.

Защитила Коршунова.

Восемь утра официально становится худшим временем суток.

— Я не защищаю его, — добавляю сразу.

— Я ничего не сказала.

Она улыбается и подвигает ко мне тарелку с сыром.

— Соня, я не запрещаю тебе общаться с молодыми людьми.

— Я знаю.

— И не буду выбирать за тебя. Только будь внимательна. Если человек с самого начала заставляет тебя чувствовать себя обязанной, виноватой или загнанной, потом легче обычно не становится.

Я перестаю мазать масло.

Мама говорит спокойно. Она не знает про Андрея, семь парней и телефон. Однако попадает ровно туда, куда нужно.

— Он ничего от меня не требует, — отвечаю я.

Кроме внимания.

Проекта.

Поцелуя, который ещё не успел потребовать, но при его характере это вопрос времени.

И права стать первым мужчиной, которое он выдал себе самостоятельно.

— Хорошо, — говорит мама. — Тогда всё в порядке.

Я смотрю на неё.

— Ты мне не веришь?

— Я верю тебе. Ему пока нет.

Честно.

Я киваю.

— Я буду осторожна.

— И напиши, когда закончите в библиотеке.

— Обязательно.

Мама улыбается, и разговор заканчивается.

Без допроса и запретов. Без попытки позвонить декану и потребовать убрать Коршунова из моей пары.

Я мысленно обещаю себе сегодня чётко расставить границы.

Никаких ночных визитов.

Никакого контроля.

Никаких решений за меня.

И ни одного разговора о детородных органах в учебное время.

Особенно последнее.

— СЕМЬ?!

Маша произносит это так громко, что две девушки возле окна поворачиваются к нам.

Мы стоим в женском туалете перед зеркалом. До пары десять минут. Я поправляю воротник белой блузки, Маша держит в руке тушь и смотрит на меня с выражением человека, которому сообщили о тайной преступной группировке.

— Тише.

— Он отогнал семь человек?

— Да.

— За два года?

— Да.

— А потом прижал тебя к двери?!

— Маша…

— Это ты мне пересказываешь.

— Можно без крика на весь этаж?

Она закручивает тушь и кладёт в косметичку.

— Я сейчас очень стараюсь вести себя спокойно.

— Получается плохо.

— Потому что это Коршунов! Я думала, он просто ревнивый псих. Оказывается, он организованный ревнивый псих с учётом статистики.

Я открываю кран и мою руки, хотя они чистые. Просто нужно чем-то занять пальцы.

— Я поставлю границы.

— Какие? Табличку «проход мужчинам разрешён только с письменного согласия старосты»?

— Я серьёзно.

— Я тоже. Сонь, семь человек — это много. Я за два года даже семерых запомнить не смогла бы.

— Он сказал, что не всем угрожал.

— Какая хорошая новость. Некоторых просто душил молча?

Я бросаю на неё взгляд через зеркало. От формулировки становится не по себе, но я старательно делаю спокойное лицо.

— Не преувеличивай.

— Это он перевёл Андрея в другой институт!

— Андрей продавал курсовые и ответы.

— Коршунов мог сообщить декану.

— Мог.

— А выбрал шантаж.

— Знаю.

Я вытираю руки бумажным полотенцем.

Меня беспокоит другое. Стас нашёл слабое место Андрея, собрал доказательства, устроил проверку и добился нужного результата. Всё ради того, чтобы парень больше не ходил рядом со мной.

Это не вспышка ревности.

Он думал.

Планировал.

Ждал.

У меня от этого внутри становится холодно и горячо одновременно. Холодно, потому что такой контроль пугает. Горячо, потому что мужчина два года замечал каждого рядом со мной.

Вторая реакция глупая.

Её нужно вылечить.

Лучше до встречи в библиотеке.

— Ты сказала матери? — спрашивает Маша.

— Нет.

— Почему?

— Она будет переживать.

— Правильно будет.

— Я сама разберусь.

— Соня.

— Маш, я взрослая.

— Я знаю. Поэтому и говорю. Взрослый человек может сам разобраться, а потом обнаружить, что его женихов уже развезли по другим регионам.

Я выбрасываю полотенце.

— Он мне не жених.

— Я про тех несчастных, которые могли ими стать.

— Ни один не стал бы.

— Откуда знаешь?

— Потому что ни Андрей, ни Артём, ни Дима не вызывали у меня того, что должен вызывать будущий жених.

— Хм. А кто тогда вызывает?

Я молчу.

Потому что перед глазами почему-то появляется лицо Стаса.

Чёрт.

Видимо, переобщалась с ним. Он совершенно мне не подходит. Если думать мозгом.

А вот если мозг на несколько секунд выключить…

Нет.

Мозг нужен. Особенно рядом с Коршуновым.

— Я поговорю с ним, — говорю Маше, отказываясь дальше размышлять о будущих женихах. — И узнаю про остальных.