Пётр Тарасович поднял на меня заплаканное лицо.

— Спасибо, что пришли, Павел Андреевич, — выговорил он. — Вы один и пришли. Из всего города — один. Враг — а пришли. А кто кланялся ему тридцать лет — никого. Я это запомню.

— Не за что, Пётр Тарасович, — сказал я. — Я не для благодарности шёл. — Я помолчал, подбирая слова, потому что хотел сказать сыну нечто, что могло бы ему пригодиться, а не просто утешить. — Вот что я вам скажу, пока мы у тела одни. Не казнитесь, что не были на отца похожи. Вы всю жизнь, верно, мучились, что не вышли в него хваткой, что он вас попрекал мягкостью. А вышло — сами видите как.

Он поднял на меня глаза, и я продолжил:

— Хваткие наследники прибрали бы дело, да к одру не сели бы. А вы сели. И за руку держали пять ночей. И последним, кого ваш отец на этом свете чувствовал, были вы — не дело его, не деньги, не власть, а вы, сын, с вашей мягкостью. Та мягкость, которую он в вас не ценил, под конец и оказалась дороже всей его хватки.

Пётр Тарасович слушал, и по лицу его, заплаканному, текло уже не одно горе, а что-то ещё — облегчение, может быть, разрешение от давнего, всю жизнь давившего стыда за собственную негодность в отцовы глаза. Я видел, что попал в больное и что слова мои легли верно, целебно. И порадовался, что сказал их, — потому что у гроба нужно не только проститься с умершим, но и помочь живому, остающемуся, и иногда живому помочь важнее.

— Я думал, я плохой сын, — выговорил он. — Отец так считал. Что я никчёмный, не в него.

— Вы хороший сын, Пётр Тарасович, — сказал я. — Ваш отец, может, под конец это понял. По нему было видно, у одра, — он вами был не тяготим, а утешен. Это запомните, а не прежние попрёки.

Домой я возвращался на рассвете, по свежему снегу, которого за ночь намело уже изрядно.

Город просыпался в первый по-настоящему зимний день — белый, чистый, преображённый снегом. Скоро по нему пойдёт весть: помер Гордеев. И город отзовётся — кто крестным знамением, кто вздохом облегчения, кто деловым прикидыванием, что теперь станет с гордеевским хозяйством. А я шёл по свежему снегу, нёс в себе тяжесть и тишину только что виденной смерти и думал о том, что вот и кончилось.

Кончилась война, тянувшаяся полтора года, — кончилась не моей победой, как я и предчувствовал, а смертью соперника. Кончилась эпоха города. Кончилось что-то большое во мне самом — то напряжённое, собранное состояние борьбы, в котором я прожил оба года и к которому привык, как привыкают к тяжести, которую долго несут. Тяжесть сняли — и стало непривычно, почти невесомо, и в этой невесомости предстояло теперь учиться ходить заново.

Я думал и о себе — о том, как переменила меня эта ночь, эта смерть, весь этот месяц проводов. Полтора года я мерил свою здешнюю жизнь делами и борьбой: построил, отбил, выиграл, устоял. А в эту ночь у одра я понял, что есть мера и помимо дел, — мера того, как ты обходишься с людьми, особенно со слабыми, поверженными, умирающими, с теми, кто уже не может тебе ни помочь, ни навредить. По делам меня рассудят историки, если найдётся кому; а вот по тому, пришёл ли я к одру врага, рассудит совесть. И совесть в это утро молчала спокойно, без укора.

Снег скрипел под ногами. Дышалось чисто, морозно. Я думал о Гордееве — без зла, без торжества, с тем тихим, широким, примиряющим чувством, какое оставляет по себе всякая смерть, если у неё хватило сил довести нас до примирения. Я успел. Я проводил его. Я не дал ему уйти в одиночку — единственный из города. И за это, за то, что успел и не оставил, я был спокоен той глубокой совестью, которая важнее всех побед: я кончил эту долгую вражду по-человечески. А как кончил — победой ли, поражением, — это уже не имело значения. У смерти нет ни победителей, ни побеждённых. У неё есть только те, кто проводил по-людски, и те, кто не пришёл.

Я пришёл. И шёл теперь домой, по первому снегу, усталый, тяжёлый и странно умиротворённый, неся в город весть о конце целой его эпохи и неся в себе тихое знание, что главное у этого одра я сделал верно.

По дороге мне попадались первые проснувшиеся — дворники, разметавшие свежий снег, ранние торговки, спешившие на базар. Они кланялись мне, и я кивал в ответ, и думал, что вот через час-другой по этим самым улицам пойдёт весть: помер Гордеев. И эти кланяющиеся мне дворники и торговки будут передавать её друг другу, перекрещиваясь, ахая, прикидывая, — и к полудню весь город будет знать, и весь город по-своему, каждый на свой лад, отзовётся на конец человека, тридцать лет бывшего в Бережанске силой. Я нёс эту весть первым — единственный из города, кто был при его конце, — нёс, как несут тяжёлое и важное, бережно, не расплёскивая, зная, что это уже не моя только весть, а городская, общая, что с нею в город входит конец целой поры.

Дома горел свет. Аграфена не спала — ждала, зная, куда и зачем я ушёл ночью. Она встретила меня в передней, глянула в лицо и поняла без слов.

— Отошёл? — спросила тихо.

— Отошёл, — сказал я. — На рассвете. Под отходную. Я был с ним.

Аграфена перекрестилась — медленно, истово, не за Гордеева даже, а вообще, как крестятся на весть о всякой смерти, своя ли, чужая.

— Царство небесное, — сказала она. — Какой ни был, а человек. И ты молодец, Павлуша, что был с ним. Не всякий бы смог. Это, может, лучшее, что ты за оба года сделал, — что врага по-человечески проводил. Дамбу всякий построит, у кого деньги. А вот это — не всякий.

Я ничего не ответил. Я устал смертельно — от бессонной ночи, от смерти, от всего.

— Иди приляг, — сказала Аграфена, по-матерински подталкивая меня к лестнице. — На тебе лица нет. До управы поспи хоть часок. Управа подождёт, не развалится. А ты ночь не спал, да у смерти просидел — это, Павлуша, не шутка, у смерти сидеть. Она силы тянет, даже когда не твоя. Поспи. Я разбужу.

И в этой её заботе — «иди приляг, я разбужу», — простой, бабьей, не громкой, было то самое тепло живого дома, которого не было и не могло быть у одра Гордеева. Я вернулся к нему, как возвращаются с мороза к печи.

Но в груди у меня, под усталостью и тяжестью, лежало то ровное, чистое, как утренний снег, чувство сделанного по совести, ради которого, в сущности, и стоит идти ночью через снег к одру врага. Я поднялся к себе, лёг не раздеваясь, поверх одеяла, — только на часок, — и заснул сразу, без снов, как засыпает человек, доделавший трудное и тяжкое дело, после которого уже ничего не страшно. А за окном всё падал и падал первый снег, заваливая город, и Заречную, и дом, в котором лежал теперь обмытый и убранный Гордеев, ровной белой тишиной, под которой кончалась одна бережанская эпоха и начиналась, ещё невидимо, под снегом, другая. Я спал, и мне ничего не снилось, и это был хороший, глубокий сон человека, исполнившего трудный долг до конца; а город под окном просыпался в первый свой зимний день — день, в который не стало Гордеева.

Гордеева хоронили на третий день, как водится, — отпевали в Преображенском соборе и везли на городское кладбище, в фамильный гордеевский склеп, где лежали уже его отец, и жена, и те из родни, кто не разъехался и не оборвал связи.

Хоронить решили скромно — то есть скромно по гордеевским меркам, а по бережанским всё равно вышло заметно: гроб дубовый, дорогой, отпевание в главном соборе, склеп. Пётр Тарасович сперва хотел богаче, с размахом, как, ему казалось, подобало отцовскому положению; но я отсоветовал, и он послушался. Размах при пустом соборе только подчеркнул бы одиночество покойного; а скромные, но достойные похороны вышли уместнее. Я и в этом помог сыну — тихо, по-соседски, не выпячиваясь.

Эти три дня между смертью и похоронами город прожил странно — приподнято и растерянно разом, как проживает всякую смерть значительного лица. Весть о кончине Гордеева разнеслась, как я и предвидел, к полудню того же дня и весь день, и следующие два, висела над Бережанском, оттесняя прочие разговоры. Купечество совещалось вполголоса: что теперь с гордеевским делом, с пристанью, с долгами, кому отойдёт, удержит ли Пётр Тарасович. Нижний город крестился и судачил. А по самому Гордееву — по человеку — горевал, в сущности, один только сын; прочие если и вздыхали, то не о нём, а о собственной бренности, которую всякая чужая смерть напоминает.