Он не знал — и никто в городе не знал, и не мог знать, — какой ценой и каким чудом достался Бережанску его голова; не знал, что под именем Стрешнева живёт в этом городе человек из другого, невозможного времени, попавший сюда неведомо как и сделавший из чужого захолустья свою землю. Этого Овсянников не знал и знать не мог. Он видел только плоды — мощёные улицы, фонари, завод, школу, дамбу, расправившихся людей, — и по плодам, как и положено, судил о дереве. И дерево, по плодам, выходило доброе.

Перед самым отъездом, садясь в сани, Овсянников ещё раз оглядел занесённый снегом, освещённый низким зимним солнцем город — мощёные улицы, дымы над трубами, ровный ряд фонарей, белый простор замёрзшей Волги. Год назад он въезжал сюда чужим, ревизором, с готовым строгим мнением. А уезжал нынче — почти с нежностью, какой сам в себе не ждал, к этому маленькому, упрямо живому городку на краю огромной сонной губернии.

— Хорош у вас город, Николай Петрович, — сказал он провожавшему Ивашину. — Право, хорош. Дай бог всякому уезду такого голову. Кланяйтесь Павлу Андреевичу. Скажите — Овсянников, мол, проездом был, дивился. И что в Казани его помнят добром.

И сани тронулись, и поползли по укатанному снегу прочь из города, на симбирский тракт, и Бережанск стал уменьшаться позади — занесённый снегом, освещённый солнцем, живой уездный городок, который один человек, неведомо откуда взявшийся, сделал из чужой губернии своей землёй.

Снег искрился. Фонари догорали в свете утра. Над собором кружило воронье — не грачи, грачи улетели до весны, а зимнее, оседлое, кружащее над всяким русским городом воронье. И город стоял под этим вороньём, под снегом, под низким крещенским солнцем — прочный, живой, обжитой, свой, — и стоять ему было ещё долго, дольше всех, кто его строил, потому что хорошо построенное стоит дольше строителей, и в этом — единственное бессмертие, доступное человеку: остаться в том, что построил.

А человек, построивший этот город, в это самое крещенское утро сидел, должно быть, у себя в управе, за обыкновенной работой обыкновенного дня, и не думал ни о каком бессмертии, а думал, верно, о водопроводе на будущий год, или о смете, или о том, что к лето вернутся дети и надо бы прибрать дом, — о малом, насущном, сегодняшнем, из которого и складывается, по кирпичу, и город, и жизнь, и то большее, чему имени мы не знаем.

Он был дома. На своей земле. И этого было довольно.