Я прижалась спиной к ледяной стене и молчала. Что могла я сказать? Любое слово — приговор.

— Говори! — кулак обрушился на камень рядом с моей головой, и стена дрогнула. — Или хочешь, чтобы я отвёз тебя обратно в тот клуб? Уверяю, там найдут для Королевы Ночи способ вытянуть правду. Ты и сама это знаешь.

Я зажмурилась. Сопротивление — бесполезно. Бегство — невозможно. Гордость потомственной ведьмы Пустоши горько смешалась с осознанием конца.

— Эсмеральда, — выдохнула я, открыв глаза. Голос показался чужим, охрипшим. — Эсмеральда из Пустоши.

В глазах его сверкнул огонёк.

— Продолжай.

Начала говорить. Слова полились сами собой — подгоняемые страхом и странным облегчением оттого, что правда, наконец, рвалась наружу. А ещё… мне почему-то отчаянно хотелось верить, что Ванторн всё поймёт и поверит. Должно быть, к тому дню я окончательно потеряла рассудок.

Я рассказала о каторжном острове — моей родине и тюрьме. О бабушке, великой целительнице Пустоши, сожжённой на площади, когда мама была ещё ребёнком. О матери, выросшей в неволе, родившей меня там же, в каменных стенах, пропитанных слезами и страхом. И о Лорис… о Лорис, которую я любила до сих пор.

— Кто научил тебя целительству? — спросил Ванторн.

— Мама научила всему, что знала сама, — голос дрогнул. — Травы, заговоры, истинную силу целительства… не ту грязь, что пишут в ваших книгах. Она лечила сокамерниц, рискуя жизнью. И однажды… её поймали. Казнили. За попытку спасти умирающую женщину.

Горячие, солёные слёзы заструились по щекам.

— А потом немного учила Лорис. Старая, немощная ведьма. У Лорис почти не осталось магии — лишь знание трав да тихие шепотки. Но она… она вырастила меня. Любила, как умела. И умерла, когда мне исполнилось шестнадцать. Я осталась одна. На том острове смерти. А потом… применила дар и… сбежала, чтобы не умереть.

Я умолкла, глотая тяжёлый ком в горле. Моим признанием уже нельзя было никому навредить — ни мамы, ни Лорис больше не было на этом свете. А я… Я понимала: узнав, что я ведьма, Ванторн без труда мог бы связаться с людьми на каторжном острове и выудить обо мне всё сам. Так что уж лучше я расскажу, чем стражники снова переврут каждое слово.

— Почему тебе понадобилось кого-то лечить? Почему просто не затаилась? — тихо спросил Ванторн, и его дыхание сдуло с моего виска непослушный локон.

— Это… от меня не зависит. — Я едва выдерживала его взгляд. В груди грохотало так, что можно было подумать — во мне бьётся не одно сердце, а сразу три… или даже больше. — Когда рядом кому-то плохо, зов становится настолько сильным, что я просто не могу пройти мимо.

Я всё же опустила глаза, но успела заметить — в эту последнюю фразу, брошенную мной, он поверил.

Меня трясло.

— Не ты ли та беглянка, чья слава разнеслась далеко за пределы острова? — ледяным голосом пронзил он тишину. — Та, что посмела лечить. Нарушила Указ. Приговор уже вынесен — костёр ждёт тебя. Ты знаешь об этом? — Я вздрогнула. Значит, и правда конец. — А твоя Пустошь… — он с презрением выдохнул это слово, — давно известны своим коварством.

— Неправда! — вырвалось из меня, вопреки страху. В груди вспыхнула гордость, жгучая и неукротимая. — Всё, что говорят о ведьмах — ложь! Кровавая ложь, сотканная из страха и боли! И вы… — голос дрожал, — вы обязаны знать правду, господин Ванторн. Вы не тот, кто узнал прошлое из книг, верно? Вам много лет. Сколько? Сотня? Две? Три? Нет… гораздо больше. Вы знаете всё.

Он смотрел на меня долго, холодно и пристально.

— Как… ты…

— Я поняла в ту ночь, когда лечила вас. А ещё я поняла — этот ребёнок — ваш сын.

Он стоял рядом — молчаливый, грозный, неподвижный. Я дрожала уже не от страха, а от злости. И о сказанном не жалела. Сотни лет лжи, страха, гонений!

Хотела бы я рассказать ему и историю прабабушки Аэлинд, но удержалась. Что будет, если Ванторн узнает о капле королевской крови, что течёт в моих жилах?

Подняла на него заплаканное лицо.

— Я — последняя из Пустоши. Последняя, кто знает правду. Кто носит в себе эту… проклятую и благословенную силу. Убейте меня — и ваша ложь навсегда станет истиной. Вот так просто…

Тишина опустилась на комнату тяжёлым покрывалом. Хозяин смотрел на меня, а в глубине его глаз клубилось нечто непостижимое и сложное. Шок? Неверие?

— Как ты вообще осмелилась прийти в мой дом? — спросил он тихо. — Ты знала, кто я. И всё равно пришла…

— Я не знала, чей это дом, — выдохнула, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Иначе… иначе не пришла бы.

Пальцы Ванторна вцепились в мою руку именно там, где зияла рана. Внезапная резкая боль вырвала из меня крик. Он поднял край моего рукава, оголив шрам, и пристально всмотрелся.

— Что это?

— Это… это сделал ваш сын, когда я впервые пришла к нему. — выдавила я. — Почему он такой? Что с ним случилось?

На шее Ванторна резко дёрнулась жилка. Если бы я не знала, что это невозможно, поклялась бы, что в его глазах на миг мелькнула тень вины.

Запястье пронзила жгучая волна боли — хозяин наложил магическую печать. Теперь я снова была заперта в этой комнате.

— Ты останешься здесь. Пока я не решу твою участь.

Он резко развернулся и, тяжело шагая, направился к двери.

Ночь после пожара стала самой длинной в моей жизни.

Что может быть хуже неизвестности? Для меня — уж лучше готовиться к худшему, чем изводить себя догадками о будущем.

Обхватив колени, я сидела на диване и дрожала — не только от холода, но и от ужаса. Теперь хозяин знал, кто я. Он видел всё. Я использовала запретную магию, самую суть ведьмовской природы, прямо у него на глазах. Но разве могла я бросить ребёнка на верную гибель? Его сына… И всё же — имела ли моя услуга значение для охотника?

Жезл, оставленный Ванторном на письменном столе, мерцал тусклым синим светом, напоминая о моей обречённости. Он был создан, чтобы ловить таких, как я. А ещё…

Я вдруг вспомнила, как когда-то читала инструкцию к артефакту. Что же там было?

«В случае успешного установления симбиоза с ведьмой, обладающей подходящим магическим…» чем-то. Кто только сочинял такие витиеватые формулировки! Проще говоря, если ведьма сможет подчинить его силу, жезл станет её слушаться. Кажется, так.

Но я помнила и другое — список побочных эффектов: деградация, спонтанные телепортации, привлечение внепространственных сущностей… даже уничтожение.

Мысли метались лихорадочно. А что, если попробовать? Нет, слишком рискованно… Но и так я уже стояла на краю. Куда уж опаснее. Что случится, когда вернётся хозяин?

Может быть, Ванторн ждал рассвета, чтобы устроить «официальную» расправу? Или выспрашивал у слуг подробности обо мне? А возможно, был слишком потрясён тем, что едва не потерял сына, чтобы заняться мной сразу. Эта мысль — странная, неуместная — сжала сердце. Я видела его тогда: сломленного, прижимавшего мальчика к груди. Совсем не того ледяного исполина.

Но теперь он снова был прежним. А я — лишь проблема, которую нужно устранить. Беглая ведьма, пойманная с поличным. Преступница, чей путь лежит либо на остров, либо прямо на костёр.

Я уткнулась лицом в колени. Усталость после вызова стихии была чудовищной — тяжёлой, вязкой, впитавшейся в каждую клеточку, смешанной с горечью дыма в лёгких и резким послевкусием страха. Глаза слипались, но сон — немыслим. Каждый шорох за дверью заставлял вздрагивать, сердце колотилось в истеричном ритме, предвкушая шаги палача. Я видела его в воображении — каменное, беспощадное лицо, жезл в руке, направленный прямо на меня. Чувствовала жар костра, медленное угасание магии… а потом и самой жизни.

Тени от свечей тянулись и извивались по стенам — мучительно долгий, издевательский танец. Жезл на столе пульсировал холодом, будто дышал в такт моему страху. Я думала о мальчике.

Смог ли он уснуть? Не застыл ли в ужасе после пламени… и моей магии? Перед глазами снова встали его красные глаза — полные страха и боли. И то, как он в конце прижался ко мне, доверился. Цена этого доверия для меня будет слишком высока.