Слова прозвучали жалко. Нелепо. И я это прекрасно понимала. Ложь висела в воздухе, как тяжёлый, душный пар.

— Тебе нужна тренировка, — произнёс он сухо. — Ты пока плохо врёшь. Но уверен — по-настоящему нуждаешься в искусстве скрывать правду.

— Я не вру! Я…

Я осеклась. Он молчал. Просто смотрел.

И это молчание оказалось страшнее любого крика. Оно заполнило собой весь кабинет — огромный, мрачный, с высокими сводами, пропитанный ароматами древних фолиантов, старой бумаги, воска и вечности. Казалось, даже стены, книги, запертые артефакты и каменный пол затаили дыхание в ожидании моего признания.

Я не выдержала его взгляда. Опустила глаза, уставившись в складку тёмного плаща, совсем рядом с моим плечом. Слёзы — горячие, предательские — потекли по щекам, смывая пыль и стыд.

Что делать? Лгать дальше — бессмысленно. Признаться — значит подписать себе приговор. Сначала возвращение на остров, потом пытки... и костёр.

Я сделала единственное, что могло хотя бы отсрочить конец — решилась на полуправду.

— Ладно! — выдохнула я. Голос дрожал, срываясь на всхлипы. — Я… я искала сведения о подруге. Она тоже служила здесь… цветочница… Лисса. Та самая, что пропала. У неё был договор! Я хотела найти адрес, поговорить с её матерью, с соседями… Может, найти хоть какой-то след!

Голос окончательно дрогнул, вырвался громкий всхлип. Я старалась изобразить рыдания — и не было нужды слишком притворяться. История о подруге была близка к правде. Сердце сжималось от боли, настоящей, рвущей изнутри.

— Простите, хозяин… Я знала, что нельзя… но я так за неё переживаю…

Я рискнула поднять взгляд — полный слёз, отчаянный. Всё то же непроницаемое лицо, в котором не читалось ни сочувствия, ни гнева. Только холодная, расчётливая оценка. Он смотрел на меня, как алхимик на редкий ингредиент, возможно, ядовитый.

— Подруга, — повторил он медленно, словно пробуя слово на вкус. — А ты не знаешь адреса подруги…

Взгляд скользнул по моему лицу и задержался на грязных следах слёз. Я ловила каждую чёрточку в его выражении, пытаясь понять — верит? Или просто ждёт, когда я окончательно запутаюсь?

Его пальцы вдруг ослабили хватку. Он по-прежнему удерживал меня у стены, но теперь это было скорее напоминание о власти, чем явное принуждение. Он размышлял — и это молчаливое раздумье страшило сильнее любых слов.

Возможно, я и правда плохо лгу… Но прежде никто не замечал моего обмана. Никто не пытался копать глубже. А он… он явно заинтересовался. И теперь не отступит. Не отпустит. Неужели из-за того, что где-то глубоко, несмотря на заклинание, Ванторн всё же хранил — пусть неосознанно — память о той ночи?

Как будто в подтверждение самых страшных моих догадок, он медленно провёл большим пальцем по моей горящей коже — от запястья к локтю.

Странное прикосновение: не грубое, не угрожающее… но от него по коже пробежал трепет. Я едва удержалась, чтобы не выдохнуть слишком громко. Внутри всё клокотало, и я мечтала только об одном: чтобы стены замка поглотили меня, чтобы я рассыпалась в пыль и исчезла.

И в тот самый миг, когда напряжение достигло предела, в дверь постучали.

Я вздрогнула, как от удара током. Но Ванторн лишь едва приподнял бровь. Он медленно отстранился, хотя его взгляд всё так же приковывал меня к стене.

— Кто там? — пророкотал он.

Дверь скрипнула, приоткрылась — и в проёме появилась госпожа Хельга. Обычно её лицо казалось высеченным из камня, а взгляд — стальным, выверяющим каждое движение, любую провинность. Но сейчас…

Сейчас она изменилась до неузнаваемости. Лицо — бледное, осунувшееся, глаза воспалённые, будто от слёз или бессонницы. Тугой пучок волос начинал расползаться, словно утративший всякое терпение из-за постоянного порядка. Она ломала руки — жест, совсем не свойственный её железной натуре.

— Господин Ванторн… простите, что осмелилась… — её взгляд скользнул по моему лицу, но сразу же вернулся к хозяину. Голос дрожал, переходя в высокий, беспомощный фальцет. — Речь о моей племяннице… Сигрид… Она не вернулась домой прошлой ночью. А сегодня с утра её никто не может найти…

Она сглотнула, будто пытаясь задавить подступающий к горлу ком.

— Мы обыскали всю Эсфиру… даже у старой мельницы смотрели… и… — она потёрла озябшие руки, — говорят, чародейки пропадают в городе… А она ведь чародейка… Прошу вас… помогите…

Хельга замолкла. Её плечи мелко дрожали, дыхание сбивалось. Рыдания были сдержанными, но их искренность — неоспорима — и настолько непривычна, что даже во мне на мгновение притупился собственный страх.

В кабинете повисла тяжёлая, вязкая тишина. Её нарушали только неровные всхлипы Хельги. Я стояла, всё ещё прижатая к стене, хотя Ванторн уже давно не смотрел в мою сторону.

— Выйди вон, Эсма, — произнёс он. — Но помни: мы не закончили.

Ближе к обеду я стояла перед Хельгой в её кабинете. Она смотрела в пустоту. Руки, обычно сложенные строго на коленях, теребили складки платья. Я никогда не видела домоправительницу такой… сломленной. Железная управляющая, бич ленивых служанок, исчезла, оставив лишь тень несчастной женщины.

— Госпожа Хельга… — начала я. — Мне… нужно на рынок. За травами для уборки. И… кое-что для себя. У меня… голова раскалывается.

Ложь казалась липкой и неловкой на языке.

Она медленно подняла осунувшееся лицо.

— Ступай, — Голос хриплый, чужой, лишённый прежней властности. — Иди куда хочешь, Эсма. Только… будь осторожна. В городе… — Она махнула рукой, словно отгоняя невидимую муху, и снова уставилась в стену. — Иди.

Стыд, острый и жгучий, сдавил горло. Пользоваться её горем, опустошённостью… Это низко. Грязно. Но выбора не осталось. Каждая минута промедления могла стать роковой. Хозяин точно не забыл о нашем «незаконченном» разговоре. А этот напарник… Ещё и артефакт… От мысли о нём по спине пробежал холодок.

— Спасибо, госпожа, — пробормотала я. — И простите…

Я выскользнула из её кабинета, чувствуя себя последней предательницей.

Воздух Эсфиры пропитался тревогой. Она висела тяжёлой пеленой, смешиваясь с запахами магии, жареного мяса и выпечки. Обычно шумный и жизнерадостный город заметно притих. Люди сбивались в кучки, перешёптывались, озирались. Их слова доносились обрывками — словно удары колокола по обнажённым нервам.

— …я уже сбилась со счёта! Шесть? Семь? Бедные чародейки! — шипела пожилая женщина в потёртой шали у лавки зеленщика.

— Дочку не выпускаю из дома, даже днём! — вторил ей мужчина, переминаясь с ноги на ногу. — Магия какая-то!

— Эпидемия только отступила… И вот тебе на! — качал головой другой. — Прокляли нас, вот что! Весь город прокляли, говорю вам!

— Счастливой Эсфире конец, видать… — вздохнул кто-то сбоку.

Их страх заражал. Я прибавила шагу, стараясь не привлекать внимания. Если бы они знали, кто на самом деле идёт по их улицам…

Рынок жил, но и здесь царила нервная суета. Торговцы кричали тише обычного, покупатели торопились, озираясь. Я миновала ряды с овощами и тканями, свернула в узкий переулок, где ютились лавки с сомнительными товарами — сушёными головами ящериц, порошком из рогов, странными амулетами. В полумраке под навесом пряталась нужная мне лавка. Над входом висел выцветший вышитый коврик. Лавка Оракула.

Высокий, костлявый мужчина с кожей цвета старого пергамента и пронзительными, слишком молодыми для почтенного возраста глазами встретил меня молчаливым кивком. Я не стала тратить время.

— Пыльца, — прошептала я. — Сонная. Сильная. На одну ночь.

Он сверкнул глазами с подозрением.

— Плачу двойную, — добавила я, не желая лишних вопросов.

Жалованье в замке оказалось щедрым — пусть я и получила пока только за первый месяц, на пыльцу и кое-что из одежды хватит.

Оракул исчез в подсобке и вскоре вернулся с крошечным пузырьком из тёмного стекла, не больше напёрстка. Внутри мерцал бледно-сиреневый порошок. Он поставил флакон передо мной. Я протянула деньги — они тут же исчезли в складках его одежды.