— А я хочу знать, — тихо ответил он и едва коснулся пальцами рукава моего платья. Я вздрогнула. — Может быть, впервые за много лет я так отчаянно хочу узнать кого-то ближе. И мне… жаль. Жаль, что ты боишься меня.

Слова прозвучали неожиданно искренне, даже с отчаяньем. Я невольно подняла на него взгляд.

— Я не хотела вас обидеть…

На его лице промелькнула тень — усталость, обычно скрытая за привычной маской.

— Все мы заложники своих историй, моя дорогая. Каждый. Мы — лишь обломки самих себя, те, что остались после пережитых потерь. И ты тоже. И я хотел бы увидеть тебя настоящую. Узнать, сколько ты потеряла и почему.

Он отступил, словно даруя мне передышку, и опёрся плечом о стеллаж, скрестив руки на груди.

Впервые я ясно увидела в нём человека — и мне стало стыдно. Раньше я смотрела на Вейдрича сквозь призму страха, но сейчас моя ведьмовская сущность откликнулась на его боль. Возможно, однажды я за это дорого заплачу.

— Что с вами случилось? — спросила я.

— Тебе правда интересно, маленькая пташка? Или это всего лишь вежливость? Если второе — поверь, не стоит.

— Мне интересно.

Мы долго смотрели друг другу в глаза. Страх исчез. На его месте возникла тонкая нить — зыбкая, но прочная, та самая, что иногда связывает двух чужих людей. Кажется, Вейдрич тоже ощутил её, потому что в следующий миг начал говорить.

— Как и у всех людей, у меня когда-то была семья, — произнёс он, и боль в его глазах вспыхнула с новой силой. — Давным-давно. Но теперь… их нет. Все они погибли. Из-за одного жестокого человека и его решений.

Я онемела, поражённая услышанным. В его голосе звенела такая беспросветная, окаменевшая боль, что сердце сжалось в ответ. Ведьма во мне, та, что всегда чувствовала чужое страдание, откликнулась и потянулась к нему. Ненависть и страх рассеялись, уступая место жгучему состраданию.

Сейчас он казался просто человеком, израненным до самой сути.

— Могу я… узнать о вашей семье? — вырвалось у меня.

— Обычная семья, как у многих, — тихо ответил он. — Мать. Отец. Сестрёнка. Теперь их нет. И виновника тоже нет. И это, пожалуй, самое страшное. Во мне до сих пор живёт жажда мести. Думаю, мне стало бы легче, если бы он увидел… — Вейдрич оборвал себя на полуслове. — Впрочем, неважно. А ты? Что расскажешь ты?

— Мне жаль, что с вами это случилось, — сказала я почти шёпотом и сама удивилась своим словам. — Но месть только делает боль глубже.

— Тебе? Жаль? Меня? — он коротко фыркнул. — Вот уж не ожидал.

— Боль… она уравнивает всех, — выдохнула я. — Хотели бы вы облегчения?

— Это невозможно.

Я шагнула вперёд, больше не думая об опасности, повинуясь лишь зову, что оказался сильнее страха.

— Я… я могу помочь. Немного. Полностью боль не убрать, но приглушить на время, чтобы вы отдохнули… — заметив, как его глаза сузились в немом вопросе, я поспешно добавила: — Есть древний ритуал покоя.

Вейдрич смотрел с лёгким недоумением, в котором таился интерес.

— Ритуал покоя? — переспросил он. — Слышал. Им владеют единицы. Говорят, тот, кто его проводит, потом расплачивается мучительными мигренями. Ты… хочешь сделать это ради меня?

В его голосе звучало недоверие. Словно сама мысль, что кто-то готов вытерпеть боль ради него, казалась невозможной. Неужели он и вправду настолько одинок? Но пройти мимо я не могла — это было бы против моей природы.

Я подняла руку медленно, давая ему время отпрянуть, отказаться. Но он застыл, следя за каждым моим движением. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз плескалась сложная смесь — любопытство, надежда, осторожность.

Кончики пальцев коснулись его лба. Холодная кожа. Я закрыла глаза, нащупывая внутри себя тихий, умиротворяющий поток силы — «дар утешения», переданный мне матерью. Эта магия не принадлежала ведьмам, и, кроме мигрени, мне ничто не грозило.

Шёпотом я произнесла древние слова, и тонкая струйка энергии потекла из моих пальцев в его голову. Его барьеры оказались крепки, и мне пришлось задействовать обе руки, окружив его виски мягким обручем ладоней. Воздух наполнился запахом далёких гор, свежего ветра.

Я ощутила его боль — очень старую. Значит, облегчение будет кратким, но хоть что-то.

Вейдрич удивлённо выдохнул. Плечи его расслабленно опустились, а лицо стало вдруг почти беззащитным.

Я ещё не успела опустить руки, завершив ритуал, как дверь кабинета с грохотом распахнулась.

Мы одновременно обернулись.

На пороге стоял Рейнар Ванторн. В его руке — чёрная шкатулка с серебряной инкрустацией. Взгляд — тяжёлый, пронзительный — скользнул по мне, по моим ладоням на висках Вейдрича, по умиротворённому выражению его лица.

Воздух в комнате моментально остыл на несколько градусов.

Хозяин застыл на пороге. Он будто втянул в себя весь мрак замка и принёс его в кабинет.

По спине пробежала холодная дрожь.

Я резко отдёрнула руки от Вейдрича, словно застигнутая на месте преступления. Тёплый отголосок магии утешения ещё жил в кончиках пальцев, но теперь он лишь выдавал мою неосторожность.

Первым нарушил молчание Вейдрич. Он потянулся медленно, с ленивым удовольствием хищника, и на его губы вернулась язвительная ухмылка.

— Кажется, моё присутствие здесь больше не требуется, — протянул он, в голосе звенела откровенная насмешка. — Не стану мешать… хозяйственным заботам. До скорого, пташка.

Многозначительный взгляд скользнул по моему лицу. Тяжёлый — достался Ванторну. Дверь мягко закрылась за его спиной, и я осталась наедине с грозовой тучей, воплощённой в моём хозяине.

Ванторн перевёл взгляд на стол, где лежал проклятый кулон. Он с силой опустил шкатулку рядом, и гулкий стук эхом прокатился в звенящей тишине.

— В моих комнатах беспорядок. Иди. Займись делом.

Я попыталась поймать его глаза, понять, что вызвало такую ярость, но он словно не видел меня — взгляд то и дело скользил мимо. Внутри поднялась странная смесь досады и вины. Я ведь ничего дурного не сделала! Лишь пыталась помочь, как всегда. Но рядом с ним любое оправдание таяло, превращая меня в настоящую преступницу.

— Господин, я… — начала я, но он резко оборвал:

— Сейчас же иди в комнаты и прибери всё. Чтобы блестело. А потом займись Эдвардом.

Он не оставил выбора. Я молча кивнула и, опустив голову, поспешила к двери, чувствуя, как его взгляд прожигает кожу.

В комнатах и вправду царил беспорядок — пыль на этажерках, смятые покрывала после утренней суеты. Я взялась за уборку со рвением, продиктованным скорее внутренним смятением, чем стремлением угодить.

Хотелось загнать хаос, царивший внутри меня, в рамки внешнего порядка. Резкое движение тряпки подняло облачко пыли, и оно закружилось в луче света, прорезавшем полумрак. Я на миг застыла, наблюдая за этим суетным танцем. Затем принялась выбивать подушки, расправлять складки на простынях и застилать кровать свежим покрывалом, стараясь в каждом движении найти покой.

Вскоре появился Ванторн.

Я сразу почувствовала неловкость: он стоял в дверях, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Его присутствие действовало на нервы. Под беззвучным надзором мои движения стали резкими и угловатыми. Я, то принималась с усердием стирать пыль с деревянных полок, то без всякой цели переставляла вазы на столе, то снова принималась расправлять уже и без того идеальные складки на шторах, ощущая, как каждое моё движение кажется неестественным и вымученным.

Лишь бы не встретиться с ним взглядом, лишь бы делать вид, что занята чем-то невероятно важным.

Вдруг он вошёл внутрь, прошёлся взглядом по только что протёртой мной поверхности и провёл по ней пальцем.

— Плохо, — отрезал он. — Протирай снова.

Я посмотрела на безупречно чистую полку — ни следа пыли, ни малейшего изъяна. Сердце болезненно ёкнуло от несправедливости, но я молча взяла тряпку и стала тереть уже сияющее дерево.