Дядя.

Я задержалась на слове.

В прошлом воспоминании у Левана был советник в тени. Мужчина с перстнем. Но лицо скрывалось. Дядя? Глава старшей ветви? Или Тамара просто писала о ком-то другом?

Я перелистнула.

«Кетеван снова была во дворце. Она положила руку на мой живот и сказала: „Вы бледны, княгиня. Надеюсь, это не дурной знак“. Я не говорила ей. Никто не знал. Никто, кроме лекаря. Откуда она смотрела именно туда?»

Сердце начало биться чаще.

Нет.

Не может быть.

Я перевернула ещё страницу.

Чернила здесь были размазаны, будто Тамара писала мокрыми пальцами.

«Я беременна».

Всего два слова.

И между ними — целая жизнь, которую у неё украли.

Я сидела неподвижно.

Ни слёз. Ни крика.

Только пустота, такая глубокая, что в ней было слышно, как дождь бьётся о стекло.

Тамара была беременна.

Не «могла быть». Не «лекарь ошибся». Не очередная ложь Совета.

Она сама знала.

Она писала это своей рукой.

Я провела пальцем по строке, осторожно, будто могла причинить боль бумаге.

— Бедная ты, — прошептала я. — Бедная, сильная, одинокая ты.

Дальше записи стали короче.

«Я хотела сказать Левану. Он не пришёл».

«Я хотела сказать утром. Кетеван была у него».

«Я хотела сказать после Совета. Его мать сказала, что слабые женщины часто выдумывают болезни, чтобы удержать мужа дома».

«Я хотела сказать. Я хотела. Я хотела».

На этой странице бумага была испещрена одной фразой.

Десятки раз.

Я хотела.

И ни разу — я смогла.

Меня начало трясти.

Не от того, что Тамара молчала.

А от того, что я понимала её слишком хорошо.

Сколько раз женщина собирается сказать правду, а потом видит усталое лицо мужчины, его занятость, чужую женщину рядом, холод семьи — и откладывает себя на потом?

Потом.

Завтра.

Когда будет удобнее.

Когда не будет гостей.

Когда он будет добрее.

Когда я стану смелее.

А потом кто-то приходит ночью и забирает уже не только голос.

Ребёнка.

Я раскрыла следующую страницу.

«Сегодня кровь пошла до рассвета. Лекарь сказал — угроза. Левану не сообщили. Я просила. Иосеб опустил глаза. Я поняла: он боится не за меня».

Ещё страница.

«Я слышала плач. Все говорят, ребёнок умер. Но мёртвые дети не плачут за стеной».

Я резко встала.

Стул упал.

Шавцихе вздрогнула.

— Что значит за стеной?

Дом не ответил.

Только дождь усилился.

Я снова наклонилась к дневнику.

«Мне дали отвар. Я спала. Когда проснулась, живота больше не было. В комнате пахло мокрым камнем и гранатом. На столе лежало заключение: выкидыш. Тело не найдено. Как можно не найти тело ребёнка, если он умер в моей комнате?»

Я зажала рот рукой.

Нет.

Нет.

Нет.

«Я не верю. Дом тоже не верит. Вода в чаше дрожит каждую ночь. Я слышу его иногда. Маленький. Далёкий. Будто плачет под водой».

Под водой.

Я схватила дневник и бросилась к двери.

В коридоре едва не столкнулась с Тариэлом.

Он стоял, опираясь плечом о стену, бледный, злой и явно не должен был ходить. Повязка под тёмной рубашкой проступала неровным пятном, губы были сжаты.

— Ты с ума сошёл? — выдохнула я. — Тебе нельзя вставать.

— Я тоже рад тебя видеть.

— Тариэл.

Он посмотрел на дневник в моих руках.

Ссора повисла между нами. Не ушла. Не исцелилась. Просто отступила в тень, потому что новая боль оказалась больше.

— Что ты нашла?

Я не хотела плакать.

Правда.

Но голос всё равно сорвался.

— У Тамары был ребёнок.

Его лицо изменилось.

— Ты уверена?

Я протянула дневник.

Он взял его осторожно. Читал быстро. С каждым словом мрачнел. Потом закрыл тетрадь и очень тихо сказал:

— Прости.

Одно слово.

Не за себя.

Не вместо Левана.

Просто потому что кто-то должен был сказать это женщине, чью боль снова вытащили из мёртвой тишины.

И именно поэтому у меня защипало глаза.

— Не надо сейчас быть добрым, — сказала я. — Я не выдержу.

Тариэл отвёл взгляд.

— Я редко бываю добрым. Можешь не привыкать.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы помолчали.

Слишком много было между нами невысказанного: его обвинение, моя жестокость, Нана, Леван, защита и клетка. Но сейчас я вдруг поняла: близость не всегда начинается с красивого признания. Иногда — с того, что человек стоит рядом с твоей болью и не пытается сделать её меньше словами.

— Тамара слышала ребёнка под водой, — сказала я.

Тариэл резко поднял глаза.

— Под водой?

— Да.

— В дневнике есть место?

— Пока нет. Но дом знает.

Шавцихе ответила глухим стоном.

Не здесь.

Не в башне.

Внизу.

В зале очага.

Мы спустились вместе. Медленно, потому что Тариэл упрямился и делал вид, что ему не больно, а я делала вид, что верю, чтобы не толкнуть его обратно в постель.

У очага сидела Мариам.

Одна.

Перед ней на полу лежал кусок угля. Девочка рисовала прямо на каменной плите. Лицо у неё было белым, глаза — широко раскрытыми, будто она смотрела не на рисунок, а сквозь него.

— Мариам? — позвала я.

Она не ответила.

Рука двигалась сама.

Уголь скрипел по камню.

Сначала я увидела круги воды. Потом — башню. Узкую, старую, с обломанной крышей. Вокруг неё расходились волны. Из воды торчал крест или шпиль, искривлённый, как сломанный палец. Рядом девочка нарисовала маленькое окно. В окне — точка света.

Тариэл застыл.

— Нет, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— Ты знаешь это место?

Он не ответил.

Мариам провела углём ещё одну линию — мост, уходящий под воду.

Потом подняла голову.

Глаза у неё были не её.

Слишком старые.

Слишком мокрые.

— Там холодно, — сказала она. — Но ребёнок не плачет больше. Его убаюкали камни.

У меня сердце сжалось.

— Какой ребёнок?

Мариам посмотрела на меня.

— Твой.

Это слово ударило так, что я отступила.

Мой?

Нет.

Не мой.

Тамары.

Левана.

Украденный.

Но тело, сердце, метка — всё во мне отозвалось так, будто это слово было правдой.

Мой.

Я опустилась рядом с ней на колени.

— Он жив?

Мариам моргнула.

Её глаза снова стали детскими. Испуганными.

— Я не знаю. Там много воды. Много мёртвых. Они все шепчут одновременно.

Тариэл подошёл ближе, тяжело опираясь на стену.

— Это Утонувший монастырь.

Я подняла голову.

— Что?

— Старый монастырь у Чёрного озера. Когда-то там прятали детей смешанных драконьих родов. Потом Совет объявил место заражённым, плотину открыли, монастырь ушёл под воду. Осталась только верхняя башня.

— Почему ты сказал «нет», когда увидел рисунок?

Он не сразу ответил.

— Потому что Нана искала это место.

Имя снова вошло между нами.

Но на этот раз я не почувствовала ревности.

Только страх.

— Она тоже расследовала детей?

— Да.

Тариэл смотрел на рисунок, и в его лице было такое выражение, будто старая могила вдруг открылась у него под ногами.

— Она говорила, что под водой спрятаны имена тех, кого Совет стёр. Я не поверил до конца.

— А теперь?

Он посмотрел на дневник в моей руке.

— Теперь думаю, что она умерла не только из-за того, что видела трещины источников.

В главном зале раздались шаги.

Леван вошёл мокрый от дождя, с дорожной грязью на сапогах, с лицом, которое я не сразу узнала. Он выглядел так, будто за несколько часов постарел на десять лет.

В руке у него был сложенный лист.

За ним стояли двое его людей.

Он увидел меня. Дневник. Рисунок на полу. Тариэла у стены.

— Ты уже знаешь, — сказал он.

Я поднялась.

— Да.

Леван закрыл глаза.

На одно мгновение.

Когда открыл, в них не осталось прежней княжеской холодности. Только ужас.