Разочарованием?

Моё горло горит, когда я выплёвываю: — Да, что ж, я никогда не просил быть частью этой жизни, но ты втянул нас всех в неё, не заботясь о том, чего хотим мы. Что за отец так поступает?

Его глаза расширяются, губы приоткрываются.

— Мауро…

— Забудь. — Мои пальцы обхватывают дверную ручку. — Чем быстрее мы закончим здесь, тем быстрее я уберусь отсюда на хер. Подальше от тебя. — Я открываю дверь, делая паузу. — Я ненавижу всё в этой жизни, включая тебя. — Я выхожу в тёплый ночной воздух, с грохотом захлопывая за собой дверь.

Моя грудь слишком сжата. Моя голова слишком переполнена.

Лео и Долион тоже выходят, прислоняясь к машине. Лео смотрит в свой телефон с лёгкой улыбкой на лице, совершенно не подозревая о напряжении, кипящем вокруг него.

По крайней мере, Долион достаточно умён, чтобы держаться на расстоянии, отходя от машины.

Мой отец поправляет галстук и идёт вперёд, словно нашего разговора никогда не было. Выглядя совершенно невозмутимым.

И, возможно, так оно и есть.

Но я знаю его.

Я знаю, что он заботится о своей семье.

Я знаю, что он любит каждого из нас всем, что у него есть.

И поэтому я сожалею о словах, которые выкрикнул ему в пылу момента. Словах, в которых нет правды.

Когда он толкает дверь склада и входит внутрь, я делаю глубокий вдох и говорю: — Пап, прости…

Бум!

Меня отбрасывает назад, осколки обломков разлетаются повсюду, когда сфера огня взмывает вокруг меня.

— Папа! Мауро! — кричит Лео откуда-то рядом.

Я пытаюсь говорить. Кричать. Заорать. Сказать хоть что-то.

Но боль, которую я никогда раньше не чувствовал, распространяется по моей шее, сжигая меня изнутри. Подняв руку, я чувствую её. Кровь. Много крови. Я протягиваю руку и смотрю, как красная жидкость капает на мою рубашку.

Лео появляется рядом со мной, в его глазах страх.

— Мауро! Я вытащу тебя отсюда. — Он поднимает меня под мышки и оттаскивает от здания. Сорвав с себя рубашку, он прижимает её к моей шее, и я хочу закричать, но из меня вырывается только сдавленный стон. Он достаёт телефон и говорит в него с силой. Его слова влетают в одно ухо и вылетают из другого. Ничего не имеет смысла.

Он берёт меня за руку и прижимает её к пропитанной кровью ткани.

— Держи это. Я сейчас вернусь. Мне нужно найти папу!

Он вскакивает и поворачивается в сторону горящего здания.

Моё дыхание затруднено.

Моё горло, кажется, вот-вот закроется.

Я судорожно глотаю воздух.

Схватившись за горло, раздвигаю губы как можно шире.

Но кислород не поступает.

Я чувствую себя рыбой, борющейся за жизнь вне воды, хватая ртом воздух.

— Мауро!

Не… могу… дышать.

— Мауро!

Я просыпаюсь с резким вздохом, садясь прямо в кровати, мои глаза встречаются с самой большой парой красивых карих, которые я когда-либо видел.

— Тебе снился сон, — мягко говорит Алина, нежно проводя пальцами по моему виску. — Это был просто сон.

Её бледная кожа освещает тёмное пространство, наша комната освещена мерцающей полной луной. Она смотрит на меня с беспокойством в глазах и нежностью в прикосновении. Белая футболка — моя футболка — которую она носит, облегает её изгибы, когда воротник сползает с плеча, открывая кожу.

Она так красива, что мне кажется, я не имею права смотреть на неё.

— Ты в порядке?

Я понимаю, что всё это время смотрел, и заставляю себя опустить взгляд. С медленным вздохом опускаю плечи, провожу рукой по волосам и показываю жестами: «Кошмар».

Но это был не кошмар.

Не совсем.

Потому что это было воспоминание.

То, которое я носил с собой более семи лет, с того дня, когда у меня всё отняли. Мой голос и моего отца.

Исчезли.

Эта мысль взрывается в моей груди, вырывая воздух из лёгких, моё горло горит от всего, что я никогда не смог вернуть.

— Хочешь поговорить об этом? — Её рука скользит от моей шеи к центру моей груди, останавливаясь там, словно она может успокоить хаос под своей ладонью. — Твоё сердце бьётся так быстро.

Вдохнув полную грудь воздуха, я кладу свою руку поверх её, дважды постукиваю пальцем и жду, пока моё тело успокоится.

Через минуту я тянусь и включаю лампу. Беру блокнот и ручку с прикроватной тумбочки, кладу их на колени и быстро пишу, пока не потерял смелость.

«Мне приснился день, когда я потерял отца. Это кошмар, который мне снится чаще, чем хотелось бы признать. Извини, что разбудил тебя».

Она качает головой, опуская руки на колени.

— Не извиняйся. Мне всё равно было трудно заснуть, так что я читала. — Она жестом указывает на устройство для чтения на своей тумбочке. Между нами проходит секундная тишина, прежде чем она говорит: — Мне жаль, что тебе приходится жить с этим воспоминанием. Я не могу представить тяжесть этого груза на твоих плечах спустя столько времени.

Я отвожу взгляд, глядя в темноту за горами. Каждый раз, когда мне снился этот сон, я просыпался один, ненавидя себя за те слова, которые сказал отцу. Я наполнялся чувством вины и стыда, проводя остаток ночи в размышлениях, действительно ли я был разочарованием в его глазах. Я позволял тьме поглощать меня. Рядом со мной никогда никого не было на другой стороне кровати. Никого, с кем я мог бы поговорить. Выпустить всё это наружу. Но впервые — я смотрю на Алину — я не один.

Я пишу: «Иногда мне снится сам взрыв. В других снах я оказываюсь взаперти без воздуха, не могу дышать. Этот опыт изменил моё отношение к толпе и замкнутым пространствам. Словно я не могу получить достаточно кислорода в лёгкие. Поэтому я стал более осторожным к своему окружению».

Она кивает с сочувствием в глазах. — Это совершенно нормально. То, через что ты прошёл, было ужасным. Отвратительным. Тем, что осталось бы с тобой навсегда, хочешь ты этого или нет.

Я прижимаю кончик ручки к бумаге.

«Мой отец был хорошим человеком. Он всегда заботился о своей семье. Всегда делал всё возможное, чтобы обезопасить нас. Но прямо перед смертью мы поссорились. Он сказал, что разочарован во мне, и мне было больно. Так больно, что я набросился на него, и одной из последних вещей, которые я ему сказал, было…» Я колеблюсь, моя ручка зависает над страницей, прежде чем я пишу: «Я ненавижу его». Это были последние слова, которые я ему сказал, и я никогда не смог простить себя.

— О, Мауро. — Она кладёт свою тёплую ладонь на мою щёку, проводя рукой по моей щетине. Мои глаза закрываются, когда я прижимаюсь к её прикосновению, к комфорту, которого не заслуживаю. Я не заслуживаю её. — Твой отец знал, что ты любишь его. Одна маленькая ссора не перечеркнула бы те годы, что вы были вместе. Я видела, как он смотрел на тебя. На всех своих детей. Вы пятеро были для него всем. — Я открываю глаза и вижу, как её лицо озаряет маленькая улыбка. — Кроме твоей матери, конечно.

Я усмехаюсь. Любовь моих родителей была чем-то, о чём читаешь в книгах. Она была непобедимой. Всепоглощающей. Тем, к чему каждый бы стремился.

— И, Мауро, — говорит она, и в её глазах собираются слёзы. — Он так сильно любил тебя. Ничто из того, что ты сказал, не могло бы этого отнять.

Словно оковы внутри меня разбиваются.

Цепь, которая годами держала меня прикованным, отпускает свою хватку.

И впервые за долгое время я чувствую себя… свободным.

Я тянусь, проводя большим пальцем под её глазом, ловя первую упавшую слезу.

Не думая… Не анализируя… Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к её губам. Это медленно и нежно. Словно что-то достаточно устойчивое, чтобы утихомирить боль в моей груди.

Хотя бы на этот момент.

Отстранившись, я прочищаю горло и говорю: — Спаси…бо.

Она смотрит на свою руку, крутя обручальное кольцо.

— Я могу справиться с твоими демонами, Мауро, — шепчет она. — И я помогу тебе снова увидеть свет, даже если это будет последнее, что я сделаю. Ты больше не один.