На следующее утро наш патруль был отменен — этим днем нам предстояло покинуть табачную фабрику и отправиться в другую часть города. Зона ответственности 1-го разведывательного батальона уже изменилась, и моя вера в послевоенное планирование немного пошатнулась. Я объяснил себе, что это была гигантская операция и что потребуется короткий период адаптации, пока все подразделения займут свои места. Но уже через два дня после окончания боевых действий город захватили мародёры и преступники. Американские патрули поддерживали неустойчивый мир на протяжении дня, но к закату морские пехотинцы получали приказ возвращаться на базы. Ночью по Багдаду прокатывалась волна мести, а перестрелки охватывали целые кварталы. Вмешиваться нам запретили. Многие командиры морской пехоты были единодушны в том, что месть приведет к естественному равновесию, однако вместо этого она, казалось, порождала еще бóльшую месть. И с каждым днем анархии исчезала и без того ограниченная доброжелательность по отношению к американцам. Я проинформировал взвод о нашем предстоящем уходе с табачной фабрики и уже видел сомнение в их глазах.

Мы ехали на север от Багдада к нашему новому штабу, расположенному в детской больнице в нескольких километрах от города. Южные полосы шоссе были заблокированы пробками. Толпы ликующих людей весело возвращались домой после того, как несколько недель назад бежали из Багдада, спасаясь от бомбардировок. Иракцы махали руками с кузовов самосвалов и крыш автомобилей. Морские пехотинцы отвечали им гудками и маханием рук. Я был поражен огромными размерами города и количеством людей.

— Можете себе представить, что было бы, если бы эти люди действительно решили сражаться с нами? — спросил я.

— Подожди несколько месяцев, пока мы не оправдаем их ожиданий, и они действительно решат сражаться, — мрачно ответил ганни Уинн.

К детской больнице мы подъехали через несколько минут после полудня. Как и большинство объектов в Ираке, независимо от их назначения, выглядела она как военный объект. Ворота на посту охраны открывались на длинную, усаженную деревьями дорогу, ведущую к полудюжине побеленных зданий. На песчаной насыпи, насыпанной вокруг комплекса, тут и там виднелись сторожевые вышки. Каждая рота разместилась в отдельном здании с палатами для пациентов, а штаб батальона обосновался в бывших административных помещениях больницы. Все здание было разграблено. В каждой комнате пол покрывали разбитые бутылки, шприцы и груды бумаг. Мебели не осталось, даже светильники и выключатели были сорваны со стен. Я сел пообедать с взводом.

— Итак, сэр, как вы думаете, что будет дальше? — спросил Джекс, но говорил он от имени всех, и все глаза устремились на меня. Сидеть и разговаривать с взводом было моим любимым времяпрепровождением в Ираке. Иногда я придумывал новые темы для разговора только потому, что не хотел, чтобы беседа заканчивалась.

— Слишком рано говорить, но скажу вам, на что надеюсь я, — таков был мой ответ. — Я надеюсь, что мы перестанем перемещаться и нам будет назначен участок ответственности, который мы будем патрулировать день за днем. Этим людям сейчас плевать на демократию; им нужна чистая вода, им нужно знать, что их не застрелят посреди ночи. Люди ставят свои деньги на лошадь, которая выглядит как победитель. Мы должны убедить их, что мы и есть победители.

— Но каковы шансы, что это произойдет, сэр? — спросил капрал Чаффин, чистя винтовку, уложенную на коленях. — Готов поспорить, что мы будем продолжать перемещаться, давать обещания, которые не сможем выполнить, и тогда нормальные люди начнут видеть в нас оккупантов, а не освободителей. — Чаффин был светлокожим, с рыжеватыми волосами, но когда он заговорил, его лицо потемнело. — Скоро никто не захочет, чтобы мы здесь находились, и тогда чертовы либералы дома начнут ныть, и вскоре мы окажемся во Вьетнаме. Только вместо того, чтобы читать об этом в книге, мы будем этим жить.

— Думаю, я более оптимистичен, — возразил я. — Это не Вьетнам — те, с кем мы воюем, не имеют поддержки со стороны сверхдержавы, у них нет убежищ по соседству.

— Сэр, я воспользуюсь вашим правом на шутку, — прервал его Эспера. — При всем уважении, думаю, вы ошибаетесь. — Он наклонился ближе и ткнул тонкой сигарой. — Партизанские войны не ведутся из убежищ при поддержке стран-спонсоров, все это политическая чушь. Они ведутся в головах. — Он постучал сигарой по виску. — Если эти люди сами не хотят для себя того, чего хотим для них мы, то это будет Вьетнам. Мы задействуем нашу гордость и наш авторитет, а потом будем продолжать выбрасывать деньги и людей в бездну, даже когда все остальные поймут, что мы в заднице. Мы уйдем, и Ирак станет еще хуже, чем та дыра, которой он был месяц назад, когда мы выбили дверь.

— И кто же доставит нам больше всего проблем? — спросил я.

— Парни нашего возраста, — ответил Эспера. — Они нас ненавидят. Они хотят нас убить. Я вижу это по их глазам.

Я согласился с ним. В первую неделю войны в том, как нас принимали, прослеживались четкие тенденции. Все, кому было меньше восемнадцати, были рады нас видеть; женщины нас приветствовали все; пожилые мужчины, старше пятидесяти пяти лет, показывали нам большой палец вверх. Но молодые мужчины, парни в возрасте от двадцати до тридцати лет, смотрели на нас молча.

— Почему так, Эспера? — спросил я. Чтобы оценить мотивацию людей на улице, мои шестнадцать лет обучения в школе значили не больше, чем две недели работы коллектором в Лос-Анджелесе, и я это знал.

— Черт, сэр, мы их кастрировали. Отрезали им яйца и подняли их, чтобы это видели их жены и дети. Мы сделали для них то, что они знают, что должны были сделать сами.

— Но у них было двенадцать лет, чтобы это сделать.

— Не будьте со мной таким академичным, сэр. Я объясняю, почему они так себя чувствуют. Я не говорю, что они правы.

В разговор вступил Колберт. Он лежал на спине на бетонном полу и чистил зубной щеткой гранаты для M203. — А как насчет того, что молодые парни больше всех потеряют с падением старого режима? У них была власть, а теперь они ее потеряют.

— Конечно, умники по телевизору так и скажут. Но они ошибаются, — подытожил Эспера, тыкая сигарой при каждом слове. — Вы думаете, что все массовые захоронения полны маленьких детей и стариков? Эти молодые парни пострадали от режима не меньше всех остальных. Саддам был убийцей, не делавшим различий. Дети, старики, женщины. Он убил мужей своих собственных дочерей.

Морские пехотинцы замолчали. Единственным звуком было шуршание зубной щетки Колберта, которая скользила по гранате.

На следующее утро мы совершили третью передислокацию за четыре дня, отправившись на северо-запад к электростанции Менин-эль-Кудс недалеко от Тигра. Ее трансформаторы и склады находились на возделанных полях в паре миль от главной автомагистрали к северу от Багдада. Сразу за въездными воротами стояла бронзовая статуя Саддама Хусейна в галстуке и фетровой шляпе, державшим над головой винтовку. Кто-то из предыдущих посетителей оставил на его голове кучу экскрементов. Наша задача там была двоякой: мы должны были обеспечить безопасность электростанции, пока рабочие устраняли последствия многолетнего запустения, и использовать ее в качестве базы для патрулирования северовосточной части Багдада. Услышав дважды за два дня похожие замыслы, я придержал свои сомнения при себе.

Рота «Браво» разместилась в складе на окраине комплекса. В результате обстрела был поврежден нефтяной резервуар, и на земле снаружи образовалась липкая нефтяная пленка. Она прилипала к нашим шинам и подошвам ботинок. От запаха у меня кружилась голова. Внутри склада был грузовой бокс, а наверху — зал с офисами, который мы превратили в спальные помещения. Лучшей особенностью этого мрачного здания был гравитационный насос с ледяной водой, который позволил нам впервые более чем за месяц принять душ. Мы носили шлепанцы, потому что земля была покрыта осколками стекла, а напор воды чуть не сорвал с моей шеи подкову. Но душ того стóил. Когда наступила темнота и из города снова поднялись трассирующие пули, морские пехотинцы роты «Браво» кричали и вопили под долгожданным потоком холодной свежей воды.