Получив приказ оставаться на месте, мы огляделись. Справа от нас, посреди грязной парковки, стояло побеленное здание. Стены были покрыты красными граффити, и я попросил Миша прочитать их.

— Ну, на маленькой табличке над дверью написано «ШКОЛА». А на стене нарисовано «СМЕРТЬ АМЕРИКЕ», «ДА ЗДРАВСТВУЕТ САДДАМ» и «МЫ УМРЕМ ЗА ТЕБЯ, ВЕЛИКИЙ САДДАМ». Есть еще много других надписей, но суть вы поняли.

— Ловелл, возьми свою группу и обыщи это здание, — приказал я. У нас было время, а федаины, как известно, школы использовали часто.

Оставив одного человека у пулемета, третья разведгруппа взяла болторезы и ворвалась в дверь. Я ждал выстрелов из автоматов, но их не было. Через несколько секунд сержант Ловелл крикнул из окна:

— Сэр, вам нужно сюда зайти.

Я вошел в грязную комнату, заполненную столами. Стены были увешаны детскими рисунками. Разведчики охраняли двери, а Ловелл и доктор Брайан рылись в открытом сейфе.

— Карты, военные удостоверения, документы, мешок со штыками для АК и винтовка Энфилд с продольно-скользящим затвором. Но кому интересно все это дерьмо? Посмотрите-ка, — произнес Ловелл. Он поднял пластиковый мешок для мусора. Внутри были десятки пар черных носков. Они были новыми, на икрах еще висели картонные бирки с надписью «Сделано в Иордании». — Забавно, что все, что есть в Ираке, сделано в Иордании, Китае и Франции.

— Да, но я не злопамятный потребитель, — ответил я. Мне нужны были документы для аналитиков разведки и носки для взвода, поэтому мы собрали все, что смогли, и поспешили обратно на улицу, опасаясь, что сражение продолжится без нас. Два морпеха из третьего взвода стояли над иракцем, лежащим на земле с раскинутыми руками и ногами.

— Сэр, этот придурок вылез из окопа на поле боя. Его приятель — тот, чей мозг разбрызган по всему полю. Можно его заковать в наручники и бросить в кузов вашего «Хаммера»?

Я разрешил, потому что у меня было больше свободного места, чем у всех остальных. Времени разбираться с ним не было. Головные машины снова тронулись.

Между нами и окраиной Баакубы стоял одинокий мост. Окрестности были мрачными — пыльные поля, пыльные дома, пыльные машины. Пыль покрывала даже пальмы. Мы начали было подниматься на мост, но ведущий «Хамви» остановился. Я услышал свистящий звук и увидел странные ряби в воздухе. Небо над нашими головами мерцало, словно мираж. Боеприпасы крупного калибра. Не наши. Обстрел! Это была еще одна иракская бронемашина.

— БМП на дороге, прямо перед нами. И она стреляет! — Я старался не кричать в рацию.

Мы поспешно отошли с моста и скорректировали на БМП истребитель F-15 Военно-воздушных сил. Я не видел самолет и даже не слышал его, просто из голубого неба материализовалась бомба. Для большинства иракских солдат смерть наступила без предупреждения. Мы снова поднялись на мост, не встретив никакого сопротивления. На противоположной стороне боевая машина пехоты превратилась лишь в жирное черное пятно на асфальте и несколько разбросанных кусков дымящегося металла.

Дорога снова разветвлялась, и мы снова пошли налево, а остальная часть батальона — направо. Поля сменились густыми пальмовыми рощами, среди которых стояли дома. «Кобры» делали залпы ракет в пальмы, все было в огне. Я ненавидел находиться в тесном пространстве между зданиями и деревьями. По обеим сторонам дороги тянулись дренажные канавы. Густые заросли доходили до их краев, ограничивая нашу видимость несколькими метрами. Каждая мышца моего тела напряглась. Думаю, что усталость после боя — это частично химическое (спад после выброса огромной дозы адреналина), и частично физическое освобождение после нескольких часов нахождения в напряженной позе. Вытирая пот с глаз, я старался дышать медленно, ясно мыслить и проходить в уме контрольный список на случай, если мы вступим в бой. После трех недель войны я мог сказать, что стал лучше в этом. Спокойствие стало моим естественным состоянием. Чтобы повысить мой пульс, требовалось что-то действительно экстраординарное.

По рации поступило предупреждение, что наше вертолетное сопровождение, наши глаза и сильные руки, уходит через пять минут, чтобы заправиться топливом. Они будут отсутствовать не менее часа, оставив нас одних на дороге, где мы ничего не видим, а неподалеку скрывается бронетанковая бригада Республиканской гвардии. Мышцы напряглись.

— Когда вертолеты улетят, вам предписано вернуться к крайнему перекрестку и двигаться на север по восточному ответвлению дороги. Как поняли? — прозвучало в эфире.

Мы остановились на обочине дороги, чтобы подождать, пока бронемашины LAV закончат свои тяжеловесные повороты на узкой дороге. Я воспользовался остановкой, чтобы поговорить с командирами групп. Они отлично справлялись со своей работой, и мне хотелось, чтобы они это знали. Когда я стоял у окна машины Колберта, два морпеха вскинули винтовки, нацелились мимо меня и сняли их с предохранителей. Я резко обернулся — из-за насыпи менее чем в двадцати метрах от нас вышло двое мужчин. Между ними, держась за руки, спотыкаясь, шла маленькая девочка, лет пяти. Мужчины улыбались и махали руками, но я был сосредоточен на девочке.

Ее глаза были пустыми, она смотрела в пустоту, даже когда пробиралась по неровной земле. Она была чумазой, ее лицо было покрыто грязью, а спортивные штаны, когда-то розовые, теперь стали блекло-серого цвета. Я опустился на колени, чтобы дотронуться до ее плеча, и она в испуге отшатнулась.

— Еду и воду — сейчас же! — крикнул я через плечо взводу. — Док, осмотри ее.

По какой-то причине я почувствовал срочность и ответственность за эту девочку, чувства, которые раньше не испытывал. Отчасти это было связано с ее маленьким ростом. Но в основном, я думаю, меня тронул контраст между ее видимым физическим здоровьем и психологической болью. Она была слишком мала, чтобы так бояться. Я подумал о «Кобрах», обстреливающих пальмовые рощи и поджигающих дома, вспомнил самолеты, сбрасывающие бомбы, и рев наших пулеметов. Даже для вооруженных и подготовленных морских пехотинцев в Баакубе было много причин для страха. Я попытался представить, как этот день выглядел глазами ребенка.

— Сэр, физически она в порядке, просто немного обезвожена, — доложил Док. — Она как будто в шоке. — Он протянул ей бутылку воды. Двое мужчин, обрадованные тем, что мы поняли их бедственное положение, засмеялись и обняли нас.

Через Миша старший из двух мужчин начал говорить. Он стоял, скрестив руки за спиной, выглядя достойно и расслабленно.

— Он говорит, что танки и солдаты находятся у плотины на реке. Он говорит, что они не подпускают людей к этому месту, потому что там спрятаны химические бомбы, возможно, закопанные в землю.

Два независимых друг от друга сообщения о химическом оружии поблизости. В дополнение ко всем нашим ежедневным заданиям у нас были общие задачи, которые выполнялись постоянно во время каждой операции. Одной из самых важных был сбор любых доказательств наличия иракского оружия массового уничтожения. Я взял рацию и попросил связать меня с «Крестным отцом», самим командиром батальона. Полковник Феррандо ответил с понятным раздражением на то, что простой командир взвода прервал его посреди боя. Я поспешил оправдаться, объяснив, что поступили два сообщения о химическом оружии на плотине.

— Вас понял, Хитмен-2. Я сам передам это в дивизию, — сказал он.

Наше донесение стало приоритетным в общенациональном сборе информации, однако химического оружия так и не было найдено.

Я сожалел, что оставил маленькую девочку на произвол судьбы, но вертолеты улетели, бронетранспортеры исчезли из виду, а у меня был приказ возвращаться. Мы проехали последний перекресток и повернули на север по восточному ответвлению шоссе. Наша задача состояла в том, чтобы занять блокирующую позицию, пока рота «Альфа» будет делать то же самое на других шоссе, а рота «Чарли» — входить в Баакубу, чтобы осмотреть здание штаба Республиканской гвардии.

Осматривая глинобитные дома справа от нас, я увидел нечто, что заставило меня остановиться. Бóльшая часть батальона уже проехала мимо этого места, но за одним из зданий был припаркован иракский армейский грузовик.