Пока я передавал ему два хамрата, Миш поддерживал между нами диалог. «Мы не желаем вам зла и предлагаем вам эту еду в благодарность за то, что вы позволите нам пройти через ваши поля… Мой доктор с удовольствием осмотрит всех больных детей… Где партия Баас и федаины?..» Я старался быть открытым и уважительным, но мои глаза то и дело устремлялись на руки человека, на толпу и на темные окна за ними. Я физически ощущал, как прицелы морских пехотинцев сверлят меня насквозь.

Мужчина произнес длинную речь, сопровождая ее жестами и указаниями. Он провел рукой по детям и вытер глаза. Миш кивнул, необычно торжественно, и повернулся ко мне.

— Он говорит, что эти люди — его дальние родственники. Они приехали сюда из Багдада, чтобы избежать бомбардировок. Чуть дальше на север, примерно в пяти милях, на перекрестке, баасисты устраивают засады. Они приезжают на пикапах и нападают на американцев. Он рад, что мы здесь, но нервничает, если мы подходим слишком близко к его дому.

— Скажи ему, что мы уйдем через минуту, но сначала я хочу, чтобы он мне помог. — Я вытащил из своего бронежилета карту и развернул ее на земле. — Попроси его показать мне, где находится перекресток.

Миш передал вопрос, и мужчина присел рядом со мной, вглядываясь в карту. Он прищурился, наклонил голову, а затем встал. Человек не умел читать карту, но компенсировал это, снова поговорив с Мишем.

— Он говорит, что дорога разветвляется примерно в пяти милях к северу отсюда. На разветвлении растут камыши и высокая трава. Баас устроился в траве. Они ждут нас.

На карте я увидел разветвление шоссе примерно в восьми километрах к северу от деревни, и поблагодарил мужчину, положив руку на сердце. Тот, в свою очередь, преодолел культурную пропасть и пожал мне руку. Помахав рукой маленьким девочкам, которые прикрывали ладошками свои улыбки, мы тронулись в путь.

Пройти мы успели всего двести метров, когда раздались первые минометные выстрелы. С каждым резким хлопком над полем вздымались столбы дыма и пыли. Должно быть, это были 82-миллиметровые мины советского производства, такие же, как и накануне вечером. Для людей, оказавшихся на открытом поле, где негде было укрыться, они казались такими же мощными, как и артиллерийские снаряды.

— Смещаемся на двести метров на восток и держимся на расстоянии! — приказал я. Мне нужно было увести взвод подальше от деревни, чтобы те, кто стрелял из минометов, не имели повода направить огонь на людей, находившихся там.

Оглянувшись через плечо, я увидел семью, уже вынужденную покинуть свой дом в Багдаде, бегущую, чтобы спрятаться. Меня тошнило от мысли, что мы принесли на их мирную ферму это насилие.

Минометы все еще были слишком неточными, чтобы вызывать серьезную обеспокоенность, но с каждой минутой взрывы приближались. Я передал по рации о месте засады в батальон. Там подтвердили, что такую же информацию получили из другого источника, и приказали мне выходить из боя на юг, подальше от минометов. Морские пехотинцы подняли кулаки в воздух, когда над их головами пролетели два вертолета «Кобра», патрулируя шоссе в поисках добычи. Я снова оказался в положении, когда желал насильственной смерти другим людям. Сожгите их своими НУРСами, и не нужно миндальничать. Пусть им будет больно!

После того, как «Кобры» уничтожили минометную позицию чуть дальше по шоссе, мы снова залезли в «Хаммеры». Моему взводу приказали ехать на запад по грунтовой дороге, где мы взорвали грузовик Республиканской гвардии. Наша задача состояла в том, чтобы провести разведку и прикрыть фланг батальона во время его продвижения.

На Солнцем, которое рассеяло все облака и теперь безжалостно палило на нас, жужжали мухи. Мне было слишком жарко, чтобы есть, но я выпил немного «Гаторейда», чтобы не потерять сознание. Батальону нужно было еще несколько минут, чтобы скоординировать авиационную поддержку перед выходом, поэтому мы почистили оружие и долили в радиатор охлаждающую жидкость. Когда я наклонился под капотом «Хамви», вдоль шоссе промчался истребитель F/A-18, летя не намного выше телеграфных столбов. Летчик наклонил самолет вправо и сделал еще один низкий пролет, стреляя из пушки. Я представил себе, как снаряды 20-миллиметрового «Вулкана» разрывают асфальт, автомобили и позиции федаинов. Даже если он ни в что не попал, психологический эффект был значительным. Морские пехотинцы поднялись и двинулись, готовые к выходу.

Грунтовая дорога извивалась между небольшими холмами и исчезала за возвышенностью. Мы следовали по ней, то и дело останавливаясь. Я разделил взвод на две части: Колберт, Эспера и я двигались как одна подгруппа, а Рейес и Ловелл — как вторая. Пока одна из подгрупп продвигалась вперед, вторая останавливалась, чтобы ее прикрывать.

— Танк! Танк прямо перед нами! Назад, назад! — В голосе Колберта, раздавшемся в эфире, звучала паника. Его «Хамви» развернулся, Эспера последовал за ним. Я вскочил со своего места, чтобы лучше видеть. Впереди нас грунтовая дорога заканчивалась перекрестком, за которым пролегала земляная насыпь. Над ней возвышался, глядя прямо на нас, бежевый ствол с зияющим черным жерлом. Я ожидал, что в любой момент он превратит «Хаммер» Колберта в пепел, и запросил по рации подкрепление в виде бронемашины, вооруженной противотанковыми ракетами.

Сзади нас, с позиции наблюдения, наш страх подрезал лаконичный голос сержанта Ловелла.

— Эй, ребята, а танк находится слева или справа от этой ирригационной трубы?

Ирригационная труба? Я глянул еще раз. Наш «танковый ствол» оказался сельскохозяйственной водопроводной трубой. Время на секунду замерло. «Хаммеры» перестали крутиться, морские пехотинцы бросили свою безумную возню, пытаясь выхватить гранатометы AT4. Все уставились на трубу, а потом посмотрели друг на друга. Я рухнул на сиденье и закрыл глаза. Интересно, совершил бы я эту ошибку три недели назад? Это из-за жары, обезвоживания, усталости или вымотанных нервов? Единственной причиной, по которой мы не взорвали эту трубу, было то, что у нас не было оружия, которое не отскочило бы от танка. А что, если бы рядом были дети или невинные жители деревни? Отстутствие стрельбы с нашей стороны в данной ситуации стало проявлением не дисциплины, а неподготовленности. Я посмотрел на ганни Уинна.

— Эй, не беспокойся об этом. Ничего страшного не случилось, — сказал он. Меня нужно было подбодрить.

После того как я с некоторым смущением сообщил в батальон, что противотанковые ракеты не нужны, я разместил взвод на контрольно-пропускном пункте на перекрестке. Дорога, по которой мы приехали, заканчивалась тупиком, а другая грунтовка шла примерно с севера на юг, параллельно шоссе, по которому передвигался батальон. Подъехал белый седан, и пассажиры, увидев наши вооруженные «Хаммеры», выглядели удивленными. Миш и я стояли у окна водителя. Не успели мы ничего сказать, как мужчина на заднем сиденье начал быстро говорить. Я ждал, пока Миш переведет.

— Он говорит, что вы первые американцы, которых они здесь увидели. Люди из партии Баас ждут вас на перекрестке вверх по этой дороге. Он говорит, что примерно в пяти милях, где эта дорога пересекается с шоссе.

— Это похоже на то, что нам сказал другой человек.

— Он также говорит, что возле Баакубы есть плотина. На плотине много солдат, и они закопали там химические бомбы.

— Без шуток? Он так и сказал, «химические бомбы»? Думаешь, он мог бы показать мне это на карте?

— Эти люди не умеют читать карты.

Пока я докладывал информацию о плотине в батальон, Миш продолжал разговаривать с людьми в машине. Они то и дело переводили взгляд с него на меня. Наконец один из них вытащил три пачки сигарет, и они уехали, оглядываясь на нас через заднее стекло.

— Что за черт, Миш? Мы должны были дать им сигареты в благодарность за помощь.

— Да, но у меня их нет. Я сказал им отдать сигареты, иначе ты их убьешь.

— Миш, ты не можешь так поступать. Из-за подобного мы скоро будем воевать со всей этой проклятой страной.