Я сидел за столом вместе с другими командирами взводов и сержантами. Разговор зашел о последней войне в Персидском заливе и воспоминаниях морских пехотинцев, которые были там двенадцать лет назад.

— Я помню артиллерию, — вспоминал один из морпехов. — Ты пытался зарыться в песок, когда над твоей головой раздавались рев снарядов. Всегда была секунда или две между тем, как ты впервые услышал звук выстрела, и тем, как ты понял, куда он попадет. Это было самое страшное — эта секунда или две неизвестности, когда ты думаешь, что, возможно, твой номер закончился.

Все погрузились в воспоминания.

— Я помню пожары. Вся чертова страна была в огне, ты не мог видеть, не мог дышать, никогда не знал, что выскочит на тебя из облака дыма.

— А как же все военнопленные? Помнишь их? Жалкие маленькие ублюдки. Ходили, держась за руки. Какой никчемный, мать его, противник.

— Да, но у Саддама много оружия. Не нужно быть крутым парнем, чтобы нажать кнопку на «Скаде», который может убить вас точно так же.

Командир батальона встал, чтобы уйти, и разговор прервался. Мы поднялись вслед за ним, выбросив мусор и бросив последний тоскливый взгляд на коробку с десертами.

Мы покинули Морон в темноте и отправились на восток. Большой самолет C-5 пронес нас через Европу и Средиземное море, а затем быстро опустился в международном аэропорту Кувейт-Сити. Когда мы с криком пошли на посадку, я рванулся вперед, удерживаемый только натянутым ремнем безопасности, и воспарил на в двух дюймах над сиденьем. У меня заложило уши, и по отсеку со свистом пронесся ветер. Посадка по-боевому стала первым признаком того, что мы попали в другой мир.

Мы просидели в самолете целый час, ожидая, пока он припаркуется на переполненной летном поле. Длинная вереница самолетов выгружала паллеты и людей; еще одна вереница самолетов ждала взлета в облаке мерцающих выхлопов. Грузовики сновали туда-сюда, сигнализируя дезориентированным новичкам, ищущим указатель, проводника, хоть что-нибудь. Наконец нас встретила группа солдат на пикапе. Они просканировали наши военные удостоверения личности с помощью карманного компьютера, регистрируя наше прибытие для ночного совещания Центрального командования о численности сил, противостоящих Саддаму. Солдаты погрузили нас в автобус, и мы, прижавшись лицами к окнам, покатили мимо терминала к воротам. На каждом углу стояли обложенные мешками с песком блок-посты, в которых сидели солдаты с пулеметами. По подъездным дорогам к аэропорту медленно передвигались патрульные «Хаммеры», пробираясь между бетонными заграждениями-«змейками» перед контрольно-пропускными пунктами, защищенными колючей проволокой. За забором вдали простиралась гравийная равнина, разделенная шоссе и кучами побеленных зданий.

За пределами аэропорта нам пришлось задернуть шторы в автобусе. Разгневанные кувейтцы, увидев вооруженных американцев, хлынувших в их страну, могли поддаться искушению и обстрелять нас из винтовок. Такое уже дважды случалось с другими группами. Сквозь щели в шторах я следил за нашим продвижением, отмечая, что нас взяли на сопровождение бронированные «Хаммеры», которые заняли позиции вокруг автобуса. Мы проехали на запад через Эль-Джахру, пригород, а затем повернули на север. Нашим пунктом назначения был Кэмп-Коммандо — пункт временной дислокации 1-й экспедиционной дивизии морской пехоты. Он располагался примерно в двадцати милях к северу от Кувейт-Сити, у основания хребта Мутла — единственной выдающейся топографической точки в Кувейте. «Коммандо» был кувейтским военным лагерем, а теперь кишел американцами. Слухи обещали душ, горячую еду и палатки с койками. Даже если это и было правдой, мы знали, что радости будут недолгими. В «Коммандо» жили «тыловые крысы», — войска обеспечения, чье насмешливое название произошло от аббревиатуры, означающей «лица, отличные от “ворчунов”»[82]. Боевые подразделения должны были переехать в спартанские лагеря в северной части Кувейтской пустыни, где мы могли тренироваться, стрелять и играть мускулами вдоль иракской границы.

В Кэмп-Коммандо мы преодолевали смену часовых поясов, совершая каждый день после обеда длительные пробежки вокруг и около забора лагеря. Правила требовали, чтобы мы повсюду носили с собой противогазы на случай нападения иракцев — бессмысленное требование, потому что без костюмов химзащиты и перчаток газ просто просочился бы сквозь кожу и убил нас в любом случае. Но мы послушно бежали с противогазами, прижимая их к бедрам.

Во второй день в «Коммандо» я вышел на улицу с тремя спортсменами из своего взвода: сержантом Руди Рейесом, который теперь служил заместителем командира 2-й разведгруппы сержанта Патрика; капралом Энтони Джексом, пулеметчиком 2-й группы; и капралом Майком Стинторфом по прозвищу «Стин», пулеметчиком 3-й группы. Из-за военной иерархии мне приходилось проводить бóльшую часть времени с ганни Уинном и морскими пехотинцами, стоящими на ступень выше или ниже меня в командной цепочке — моим непосредственным воинским начальником и командирами групп, поэтому я был рад возможности выйти на улицу и пообщаться с другими ребятами во взводе.

Ко второму кругу разговоры уже прекратились. Рейес лидировал. Стин, мощно сложенный, следовал позади. Мы с Джексом старались не отставать, ритмично стуча ботинками по асфальту. Когда мы свернули за угол в самой дальней части гарнизона, механический вой медленно перерос в вопль — сигнал химической опасности. Приближающаяся ракета! Остановившись, мы извлекли из брезентовых сумок противогазы. Я все еще тяжело дышал, когда надевал его на голову, и пот на моем лице заливал окуляры. Даже при самых благоприятных обстоятельствах надевать противогаз — все равно что дышать через соломинку. Я чувствовал, что готов рухнуть.

Руди снова пустился рысью. Мы отстали от него, когда голос через громкоговоритель в лагере объявил, что тревога была всего лишь учебной. Но ношение противогазов стало испытанием, и мы не снимали их. К следующему дню в противогазах бегал весь взвод. Это заставило морпехов привыкнуть к ним. Угроза применения химического оружия со стороны Ирака была нашей самой большой проблемой, но эти пробежки убедили нас в том, что мы сможем выстоять в случае химической атаки. Мы можем выжить. Мы можем, по сути, победить.

После ужина на третью ночь в Кэмп-Коммандо полковник Феррандо собрал командиров групп, сержантов и командиров взводов, чтобы сообщить о боевом расписании иракцев и схеме маневра 1-й дивизии морской пехоты. Боевое расписание — это перечень того, какие подразделения и техника есть у противника и где они находятся, а схема маневра — то, как мы планируем их разгромить. Это был наш первый взгляд на официальный план войны.

Инструктаж проходил в офицерской палатке. Снаружи патрулировали часовые, чтобы нас никто не смог подслушать, сидя под тонким тентом. По стенам, освещенным голыми лампочками высоко на козырьке палатки, офицер разведки батальона развешивал карты. Вокруг толпились морские пехотинцы, расположившись на коробках с едой, ящиках с боеприпасами и табуретах. Я уселся с ганни Уинном и командирами наших групп, сержантами Колбертом, Патриком и Ловеллом, деля с ними карту Ирака, которую я купил в магазине Barnes & Noble перед отъездом из Сан-Диего.

Офицер разведки начал с обзора сил, с которыми нам предстоит столкнуться. Южный Ирак охранял III корпус иракской армии, состоящий из трех дивизий: 51-й механизированной, расположенной вблизи Басры; 6-й бронетанковой, к северу от Басры; и 11-й пехотной, растянувшейся вдоль реки Евфрат к востоку от Эн-Насирии. Вместе эти силы насчитывали более тридцати тысяч человек и триста танков. Они уже сталкивались с 1-й экспедиционной дивизией морской пехоты в 1991 году и, скорее всего, помнили о жестокой порке. Моральный дух III корпуса Ирака оценивался как низкий, и проводилась интенсивная психологическая кампания, чтобы убедить солдат не сражаться. Послание звучало так: «Сдавайтесь — и живите, чтобы стать частью нового Ирака». В итоге мы не могли рассчитывать на серьезное военное сопротивление до того, как достигнем территории, контролируемой Республиканской гвардией, гораздо дальше на север.