— Тринадцать, четырнадцать, четырнадцать, четырнадцать!

Что я делаю не так?

— Хватит сачковать — четырнадцать, четырнадцать!

Сачковать? Что это значит, черт возьми?

К этому моменту я сделал уже двадцать подтягиваний, но его счет остановился на цифре четырнадцать. Руки тряслись; глаза, несмотря на холод, заливал пот. Я свалился с перекладины, подогнул колени и вывалил свой завтрак прямо на траву. Когда дрожь прекратилась, я спросил:

— Что значит «сачковать», и почему вы перестали считать на четырнадцати?

— Вы раскачивали свое тело вперед-назад, а должны были двигаться строго вверх и вниз по прямой линии. Я добавлю вам еще один балл за старание — из-за рвоты.

Эттьен сделал паузу и посмотрел в свой планшет.

— Два семьдесят — неплохо. Продолжайте работать над этим, и вы получите право на поступление в Школу кандидатов в офицеры.

К тому времени, как я предстал в то утро перед британским старшим сержантом, я уже был машиной. Я мог пробежать три мили за шестнадцать минут и выполнить двадцать пять подтягиваний. К сожалению, в ШКО редко проверяли то, к чему мы уже подготовились.

— Сегодня утром вы будете бегать с бревном. Мне нужно отделение для показа!

Двенадцать кандидатов вскочили и трусцой выбежали впереди группы. В унисон они перешли на парадный шаг.

— Поднимите бревно!

Кандидаты водрузили на плечи полноразмерный телеграфный столб. Он был длиной двадцать футов и весил шестьсот фунтов. От столба воняло креозотом, а сам он оставлял на руках и плечах коричневые следы.

— А теперь бегом, — приказал сержант.

Они рысью побежали по кругу вокруг поля.

— Видите, все просто. Даже вы, слабаки, должны быть в состоянии это понять. Каждому отделению взять по бревну. Догоняйте меня. — и он пошел по тропе.

Мы выработали определенную стратегию. «От самого высокого к самому низкорослому — иначе коротышки не выдержат нагрузки. Высокие парни впереди будут поддерживать высокий темп». Мы с Дэйвом оказались в нашем отделении самыми высокими, поэтому он встал впереди, а я на фут сзади.

Дюжина отделений по дюжине человек в каждом с трудом продвигались по тропе, напоминая под бревнами многоножек. Ноги двигались быстро, но продвижение было медленным. Мы перескакивали через грязные корни и пробирались между стволами, раз или два бревно грозило скатиться с наших плеч и раздавить ноги. Одной рукой я обхватил бревно, а другой вытирал пот с глаз.

Впереди нас в кроссовках и белой майке подпрыгивал старший сержант, размышляя о будущем Корпуса морской пехоты.

— Ваш Корпус существует уже двести двадцать три года, верно? Неплохой срок. Достойная попытка, правда. Армия научит вас уму-разуму.

Он дошел до развилки тропы и повернул налево.

— Он направляется к броду. Интересно, как мы это сделаем? — голос раздался у меня за спиной, где кандидаты боролись с весом и скользкой поверхностью.

Брод представлял собой глубокий бассейн с застоявшейся водой, расположенный посреди тропы. Остановившись у кромки воды, инструктор поднял камень размером с шар для боулинга. Выждав, пока отделения займут позиции вокруг него, он бросил его в брод. Когда он шлепнулся в воду и скрылся из виду, из него высунулись четыре маленькие головки.

— Вы хорошо справляетесь с работой, поэтому я покажу вам, где водятся змеи. Марш в воду!

Мы присоединились к змеям в броде, плюхнулись в глубокую воду и поплыли рядом с бревном, как буксиры, толкающие баржу. Наши ботинки наполнились водой и грозили утянуть нас на дно. Я вырос на Чесапикском заливе, был сильным пловцом, но оказаться в ловушке под водой было для меня моим личным ужасом. Невысокий кандидат, находившейся в конце бревна, закричал о помощи, когда его рука соскользнула с грязного бревна, но слова превратились в бульканье, когда его голова ушла под воду. Я почти не слышал его, потому что был сосредоточен на том, чтобы удержать свои руки на бревне и голову над водой.

— Вперед, ребята. Еще немного. Хорошая работа. — Впереди меня Дэйв толкал бревно и оглядывался на остальных бойцов отделения. Он был весь промокший, с красным лицом и щурился, чтобы что-то рассмотреть. Я видел, что ему было больно, но он направил свою энергию и внимание вовне, увлекая за собой остальных товарищей.

Через час после начала Дэйв вывел нас на залитое Солнцем поле, откуда мы стартовали. Он пел речёвку, и мы вторили ему изо всех оставшихся сил.

— Родился в лесу, воспитан медведем. — Дэйв легко побежал под бревном. — Двойной набор собачьих зубов, тройная шерсть. — Боль начала утихать и во мне. — Два магазина, и моя М-16, а я худой и здоровый. — Страдая вместе, мы могли распределять тяготы и лишения на всех, пока они почти не исчезли. — Я морской пехотинец США!

Олдс ждал, чтобы препроводить нас обратно в казарму.

— Выбросьте этот мусор. Вы не морпехи. — Мне показалось, что я увидел проблеск удовлетворения в его отстраненном взгляде. — Душевая. У вас четыре минуты. Мы уже опаздываем на обед.

А ведь еще не было и семи утра.

Душевые были одним из многих мелких неудобств Школы кандидатов в офицеры. Это было мытье холодной водой без мыла с сорока самыми близкими друзьями. Пока взвод раздевался, инструкторы включали в нашей общей ванной комнате все форсунки, после чего мы в колонну по одному, «яйца к жопам», или мимо душевых распылителей. Воды было достаточно, чтобы превратить пыльные конечности в грязь, но ее никогда не хватало, чтобы вымыть их начисто. Обтеревшись полотенцами, мы оделись и помаршировали по парадному плацу, все еще тяжело дыша после бега с бревном.

Взвод маршировал тремя колоннами примерно по дюжине кандидатов в каждой. Помимо маршировки везде, где только можно, мы обычно каждый вечер проводили час или два на плацу. Олдс называл это «вождением автобуса». Мы маршировали из одного конца в другой, разворачивались, маршировали обратно, после чего все повторялось. На правом плече мы носили М-16, держа приклад рукой, вытянутой параллельно плацу. Вначале ритм шага речёвкой задавал сержант Олдс, но постепенно он переложил эту ответственность на нас. Это были не столько слова, сколько призрачный вой, то поднимающийся, то опускающийся, словно пронзительная южная духовная песнь. Но в этом вопле был свой ритм, и наши каблуки отбивали такт по мостовой в унисон. На полпути через плац, когда мы шли к столовой, Олдс выдернул меня из строя, чтобы я взял на себя ответственность за то, чтобы задавать ритм.

Я все испортил с первой же ноты. Мои левые шаги были правыми, правые — левыми, а ритм то ускорялся, то проседал. Взвод старался не выдать меня, но все оказалось слишком запутанно. Ритмичный стук каблуков кандидатов рассыпался, словно утренняя прогулка группы туристов. Олдс вперился в меня взглядом.

— Черт побери, кандидат. Ты знаешь, что происходит с лейтенантами, которые не могут даже заставить маршировать свой взвод?

Я пролепетал:

— Никак нет, сержант-инструктор Олдс!

— Их морпехов убивают в бою. — Подобная участь в ШКО была обещана не только кандидатам, не умеющим маршировать, но и тем, кто не успел начистить ботинки, отполировать латунные пряжки ремней или достаточно быстро надеть носки. — Вы хотите, чтобы ваших морпехов убивали?

— Никак нет, сержант Олдс!

Свою ошибку я осознал сразу, как только она слетела с моих губ.

Олдс вскрикнул:

— Как ты меня назвал? Думаешь, мы собутыльники? Хочешь встречаться с моей сестрой?

— Никак нет, сержант-инструктор Олдс! — крикнул я так громко, как только мог.

— Кандидат, я думаю, ты слишком мягкотелый. — Олдс понизил голос до низкого рычания и приблизил свое лицо к моему. — А мягкотелых я прогоняю до того, как они успевают убить своих морпехов. Запомни это!

Олдс меня достал. Я попятился назад во взвод, где мои приятели шепотом подбадривали меня, говоря, что у каждого будет свой день под Солнцем. Но я нервничал. Я хотел быть там и очень старался. Впервые в жизни мне показалось, что одного желания и усилий недостаточно. Я учился тому, что в морской пехоте единственным легким днем был вчерашний. Успехи позавчерашнего дня ничего не значат, а завтра может и не наступить. Каждое утро в Куантико я просыпался с мыслью о том, буду ли я еще там этой ночью.