Утром, когда мы заходили в Перл-Харбор, я проснулся пораньше, чтобы понаблюдать за нашим подходом к острову Оаху. Мне хотелось увидеть этот сказочный порт с палубы военного корабля ВМС. Когда Солнце начало освещать небо, мы обогнули мыс Даймонд-Хед и понеслись на запад вдоль Вайкики ко входу в гавань. Узкий канал ведет на север мимо базы ВВС Хикам, а затем поворачивает направо у острова Форд.

Ковер ухоженных газонов и колышущиеся пальмы окаймляли пышную набережную Хикама. После пяти дней пустого моря зелень поражала воображение. Я стоял у леерного ограждения и смотрел на корабельную команду, работавшую на мостике внизу. К тому времени, когда «Дьюбук» повернул к острову Форд, уже полностью рассвело. Накануне вечером на ночной оперативно-разведывательной планёрке штурман сказал, что этому повороту будет предшествовать долгий ревун, чтобы убедиться, что с другого направления не идёт транспорт.

— О, черт возьми, нет! — Опытный, просоленный офицер, служивший в прошлом рядовым, поспешил с ним не согласиться. — На точке, прямо возле этого поворота, проживают адмирал и начальник штаба. Разумный капитан корабля, — он бросил многозначительный взгляд на командира, — заранее сделает радиовызов, чтобы убедиться, что канал свободен.

«Дьюбук» бесшумно проскользнул мимо точки и домов спящих адмирала и начальника штаба флота. Огибая поворот, мы посмотрели прямо в стволы шестнадцатидюймовых орудий линкора «Миссури». Из-за носа корабля, сверкая белизной в лучах утреннего Солнца, выплывал изящный пролет мемориала линкора «Аризона». Бетонная стела прогибается в середине, символизируя первоначальное поражение, но на краях непоколебимо устремлена ввысь, свидетельствуя о решимости и окончательной победе. Над ним на фоне размытых гор развевался на ветру американский флаг, а кучевые облака грозили навалиться и вымочить нас насквозь.

Когда опустились сходни, мы с Патриком сбежали, чтобы успеть на катер до «Аризоны», и провели отведенные нам пятнадцать минут на мемориале, наблюдая за тем, как спустя шестьдесят лет из затонувшего корабля все еще поднимаются нефтяные пятна. Среди имен на бронзовой табличке с перечнем погибших на корабле мы заметили одинокого лейтенанта морской пехоты. Покинув мемориал, катер прошел мимо «Дьюбука» к его причалу. Мы с Патриком наблюдали за другими туристами, которые делали снимки корабля.

— Что они подумают, если мы пойдем на парковку и сфотографируем их машины? — размышлял Патрик.

Хотя мы слились с толпой в футболках и сандалиях, я не чувствовал себя ее частью.

— Ты чувствуешь себя по-другому? — спросил я его.

— Мы не такие, как все. Они возвращаются в отели на Вайкики, а нам предстоит провести шесть месяцев в этой большой серой коробке. — Патрик сделал паузу и оглядел Перл-Харбор. — Но мы отличаемся и в хорошем смысле. Особенно здесь.

На следующий день после полудня мы вышли в двухнедельный поход в город Дарвин, на северное побережье Австралии. Жизнь снова вошла в необремененную корабельную рутину: тренировки, занятия спортом и чтение. Вечера после тренировок Руди я проводил в кресле у поручней корабля, наблюдая, как наша носовая волна устремляется к заходящему Солнцу, и читая «Прощай, оружие» Эрнеста Хемингуэя. «Мир ломает всех, и после этого многие становятся сильными в разбитых местах, — писал Хемингуэй. — Но тех, кто не ломается, он убивает. Он беспристрастно убивает очень хороших, очень нежных и очень храбрых. Если вы не относитесь ни к тем, ни к другим, можете быть уверены: он убьет и вас, но без особой спешки».

Идя на юго-запад со скоростью пятнадцать узлов, мы тоже никуда особенно не спешили.

В шесть часов вечера в пятницу, через две недели и за шесть тысяч миль от Кэмп-Пендлтона, мы прошли к югу от Гуадалканала. За несколько дней до этого я узнал, что мы будем проходить мимо острова, и работал над подготовкой презентации о первом великом сражении морской пехоты во Второй мировой войне. Когда я собрал взвод на верхней палубе, раскалившееся Солнце отбрасывало полосы над нашими головами. Зеленые горы Гуадалканала поднимались с моря и исчезали в кольце облаков.

В конце лета и осенью 1942 года вся 1-я дивизия морской пехоты, включая 1/1-й батальон, сражалась с японской армией за контроль над этим островом. Пока я говорил, морские пехотинцы смотрели на остров, вероятно, представляя себе, как и я, линии десантных кораблей, гейзеры воды, куда падали японские снаряды, пулеметы, лупившие по пляжу. Как известно, после того, как четыре его корабля были потоплены, флот бросил морскую пехоту на берегу. Имея ограниченное снабжение, морские пехотинцы вырвали остров из-под японского контроля ценой более тысячи убитых и в четыре раза бóльшего числа раненых. Они убили двадцать пять тысяч японцев.

История — это религия морской пехоты. Я видел ее на протяжении всего своего обучения и чувствовал ее — на военном мемориале морской пехоты, когда читал список сражений у штаба 1/1-го батальона в Кэмп-Пендлтоне и даже когда увидел имя одинокого лейтенанта, погибшего на борту «Аризоны». Прошлые подвиги — это источник гордости молодого морского пехотинца, вдохновение, чтобы встретить опасность лицом к лицу, и уверенность в том, что смерть в бою — это не забвение. Его товарищи и все будущие морские пехотинцы будут хранить эту веру. Некоторые люди в моей жизни назвали бы это наивностью, но я начинал воспринимать это как esprit de corps. В тот вечер мой взвод задержался у поручня, негромко разговаривая и наблюдая, как в сгущающейся темноте исчезает Гуадалканал.

Неделю спустя мы прибыли в Дарвин для двухдневных учений в австралийском буше. Половина взвода присоединилась к роте для проведения боевых стрельб, а мы с Джимом и минометным отделением отправились на автобусе в трехчасовую поездку в глубь страны на пустынный учебный полигон, где были запланированы артиллерийские стрельбы и занятия по наведению авиации. Мы прибыли на место после наступления темноты и обнаружили, что центр боевого управления (ЦБУ) батальона полностью оборудован светом, водопроводом, палатками и душевыми. Личный состав там оказался достаточно вежливым, чтобы направить нас за несколько миль по грунтовой дороге к месту нашего бивака на выжженном поле, усеянном термитниками размером с телефонную будку.

Мы устроились поудобнее, помня предупреждение батальонного хирурга о том, что в Австралии обитают девять из десяти самых смертоносных змей в мире, включая австралийского шипохвоста и тайпана, которые, по его словам, «могут полностью отыметь человека». Нас проинформировали, что даже милые мини-кенгуру, так называемые валлаби, могут схватить человека своими маленькими ручками и попытаться отпихнуть его голову своими мощными задними лапами. Морпехи вокруг нас храпели, а мы с Джимом предпочли постоять и поболтать у «Хаммера», а не рисковать на земле.

После двух дней стрельбы мы вернулись в Дарвин, чтобы отдохнуть перед отплытием. Джим, Патрик и я отправились на реку Аделаида и провели день, кормя крокодилов с борта речного катера и купаясь в водопадах. Вечером мы нашли бар, где поужинали и выпили. Наши корабли должны были отходить в девять часов утра следующего дня.

Я потягивал пиво «Виктория Биттер» и поглядывал на часы, пытаясь высчитать время на восточном побережье Соединенных Штатов. В десять пятнадцать вечера в Дарвине было восемь пятнадцать утра того же дня в Мэриленде. Я не мог вспомнить дату, но это был вторник, так что, возможно, мне удастся застать отца за рабочим столом.

Я перешел через дорогу к телефонам-автоматам в холле отеля. Мы с папой проговорили минут десять: он спрашивал о нашем походе, а я — о новостях из дома. Ни у кого из нас не было ничего интересного. Я сказал, что скоро пришлю ему письмо с корабля, и повесил трубку. Выходя, я увидел Патрика, который разговаривал по телефону у дальней стены.

— Что слышно, брат? — Джим пододвинул мне свежее пиво и спросил, что происходит в Штатах.