Я остановил взвод у группы кирпичных зданий в трех километрах от Садр-Сити. К нам подошла толпа, возглавляемая полным мужчиной с редеющими волосами. Представившись как мистер Кадем, он с церемониальной торжественностью потребовал, чтобы вся помощь деревне координировалась через него. Я спросил, какую помощь он хочет.

— Нам нужно только две вещи: чистая вода и бронзовые статуи Джорджа Буша.

Я решил подыграть ему.

— Мы можем помочь вам с водой, но что вы будете делать со статуями Джорджа Буша?

— Мы поставим их на наших улицах, чтобы показать нашу лояльность. Но сначала американцы должны помочь нам откачать сточные воды, которые затопили наш город.

Я сообщил господину Кадему, что мы можем сразу же дать ему сто галлонов воды и останемся на час, чтобы оказать медицинскую помощь детям. Он кивнул и отдал приказ стоявшей позади него толпе. Мужчины устремились вперед, прося о помощи и показывая на небольшие синяки и порезы или на свои, казалось бы, здоровые глаза, ноги и головы. Детей они оттолкнули в сторону.

Взвод начал отпихиваться локтями и прикладами винтовок. На мгновение я испугался, что начнется бунт. Мистер Кадем восстановил порядок, и мы оказали помощь длинной очереди детей с порезами, ожогами и обезвоживанием. С помощью морских пехотинцев команда, назначенная мистером Кадемом, опустошила наши запасные канистры с водой в общественную цистерну города. Исчерпав запасы воды и медикаментов, мы собрались и продолжили путь на восток вдоль насыпи, ища следующее место, где можно было бы оросить иракскую губку.

Насыпь заканчивалась асфальтированной дорогой, ведущей на север от Багдада. Люди, жившие там, даже через неделю после падения столицы еще не видели американцев. Улицы оказались заполнены толпами людей. На открытых рынках продавали все, от фруктов до стереосистем.

Вдоль дороги выстроились витрины магазинов, а над ними между балконами были натянуты бельевые веревки. Каждые несколько кварталов череду зданий, проплывающих мимо наших окон, прерывала мечеть. Бóльшая часть города была пыльной, коричневой, обветшалой и заброшенной, но только не мечети. Яркие огни нитями тянулись к земле с минаретов, словно такелаж на круизных лайнерах. Здания были вымыты до яркой белизны, с яркими фресками с изображением счастливых толп и поющих детей. Даже их дворы были ухоженными, маленькими островками зелени в море пыли и застоявшихся сточных вод. Из всех, кого мы видели, мужчины, развалившиеся возле мечетей, выглядели самыми суровыми. Согласно карте, мы находились в двадцати километрах от электростанции, и я чувствовал каждый сантиметр этого расстояния. Обычно мы докладывали в батальон о своем местоположении каждые два часа, но я начал отправлять обновления каждые тридцать минут, — на всякий случай.

В том же духе, который вдохновил нас в начале недели въехать в район, который больше всего походил на укрытие баасистов, взвод остановился перед самой большой и богато украшенной мечетью. Мы старались оставаться за пределами обозначенного периметра мечети, но хотели «продемонстрировать американское присутствие» и поговорить с кем-нибудь, кто действительно имел власть над людьми, живущими поблизости. В Ираке после Саддама этими авторитетами были муллы.

Как и ожидалось, менее чем за тридцать секунд нас окружила толпа мужчин. В основном это были люди среднего возраста, и они не бросились к нам, чтобы потрогать нас и попрактиковаться в английском, как делали другие иракцы. Вместо этого они держались на расстоянии и оценивали нас. Вместе с Эсперой, я стоял перед толпой.

— Мексиканский тупик, — подытожил я. Как обычно, винтовку я оставил в «Хамви», нацепив только пистолет на бедро, чтобы сократить расстояние между оккупантами и оккупированными. Я был без шлема, но оказался не настолько отчаянным, чтобы снять бронежилет. Краем глаза я отметил винтовку, переброшенную по диагонали через грудь Эсперы.

— Сэр, я глубоко возмущен тем, что вы так оскорбляете мой народ, — в шутку произнес он.

Пожилой мужчина, одетый в белое и увенчанный тюрбаном, вышел вперед и представился как мулла Мохаммед из Диялы. Рядом со мной Эспера пробормотал под нос:

— Ну да, а я сержант Тони из Лос-Анджелеса. Кому это интересно?

Хаммед держался позади наших машин, пытаясь скрыть от муллы свое лицо. Он знал, что мы в конце концов уедем, но ему придется жить там, когда нас не будет. Я подозвал его и спросил муллу Мохаммеда, чем мы можем помочь жителям его общины. Он затянул длинный монолог, который Хаммед сформулировал в виде списка фактов и просьб: в этом районе проживало сто тысяч человек; в течение пяти лет не было надежного источника пресной воды; с начала войны не было электричества; мародерство не было проблемой, и он не знал о деятельности федаинов; он был бы признателен, если бы американцы каждый день проводили зачистку города. Я предложил вернуться на следующий день с пресной водой. Мулла согласился, но только при условии, что мы привезем воду ему и позволим ему самому раздать ее людям.

Мне не хотелось играть роль «создателя королей». На тот момент нашей приоритетной задачей было обеспечить людей, нуждающихся в помощи, средствами к существованию, а не усиливать влияние местечковых сильных мира сего и позволять, чтобы наша помощь стала инструментом политического преимущества. Я не знал, кому доверять. Единственным, кто говорил по-арабски, был Хаммед, но я не был уверен, что могу доверять даже ему. Бóльшую часть времени он прятался на заднем сиденье «Хамви», боясь, что его увидят помогающим американцам, и говорил все, что нужно, чтобы спасти свою шкуру. Поэтому я отложил решение, решив проконсультироваться с полковником и майором Уитмером на электростанции и просто сказал мулле, что мы вернемся утром, чтобы раздать воду его людям. Он поблагодарил нас и произнес несколько слов, которые Хаммед перевел как благословение, предназначенное для неизвестных незнакомцев.

Утром я заварил кофе, утешаясь этим простым ритуалом. Из одного из офисов мы притащили чугунную печь, она стояла в дверном проеме склада, окруженная днем и ночью морскими пехотинцами, сидящими на ящиках с боеприпасами и коробках с сухими пайками. Моя жестяная фляжка была слишком горячей, чтобы ее можно было взять руками. Я держал ее в перчатках, дуя на пар, поднимающийся с кофе, и наблюдая, как над полями, раскинувшимися за забором, поднимается Солнце.

Мы были готовы к выходу, ждали только Хаммеда. Он настоял на том, чтобы самому добираться до электростанции в предрассветной темноте, а не чтобы мы забирали его из дома. Я наблюдал, как он проходит через ворота, маленькая фигурка в пиджаке и галстуке, спотыкающаяся по неровной грунтовой дороге. Он весело помахал мне рукой, но направился прямо к группе морских пехотинцев, сидящих вокруг кофейника. Они тепло поприветствовали его и достали еще одну коробку с патронами. Через несколько минут, когда я подошел, чтобы предупредить их о десятиминутной готовности, Хаммед держал в руках фляжку и был поглощен дискуссией об имени самой молодой модели журнала «Плейбой». Его критика американской культуры уже дала трещину.

Накануне вечером, во время подведения итогов патрулирования, я спросил у старших офицеров батальона, как мне поступить с муллой Мохаммедом. После первоначального ответа «да пошел он на хер», майор Уитмер согласился, что наша помощь не должна становиться оружием в местной борьбе за власть. Мы должны были заехать в город и предложить воду всем желающим. Если мулле это не понравится, он и все его самоубийственные последователи, которых он сможет собрать, могут свободно попытаться нас остановить. Все вопросы о том, кому разрешено участвовать в восстановлении Ирака, могут обсуждать последующие миротворцы, эксперты по военно-гражданским делам и гражданские консультанты. Это не нам решать; наша единственная цель заключалась в том, чтобы не допустить гуманитарной катастрофы, которая разорвала бы страну на части. А это означало обеспечение продовольствием, водой, жильем и медицинской помощью любого иракца, независимо от его религии, социального статуса или прежней партийной принадлежности. Его рассуждения показались мне разумными и стали нашим руководством на тот день.