Я диссоциирую так сильно, что едва помню своё имя.

Моё тело предаёт меня ещё до того, как они возвращаются. Начинается с дрожи, глубокой, костной вибрации, от которой стучат зубы и мышцы сжимаются и разжимаются без разрешения. Пот покрывает кожу, хотя в комнате холодно. Желудок резко сводит, будто он пытается сожрать себя.

Ломка.

Я слишком хорошо знаю эти признаки. Сердце колотится быстро и сильно, имитируя полноценную паническую атаку. Кожа зудит, будто под ней что-то живое, отчаянно пытающееся выбраться. Меня выворачивает, сухая рвота, пока горло не начинает гореть. Ничего не выходит. Во мне ничего нет.

В этом и суть.

Я снова теряю время, пока не слышу дверь. На этот раз я не поднимаю головы, потому что у меня нет сил.

Алексей цокает языком, видя, как я дрожу. — Уже? — говорит он с лёгким одобрением. — Ты хуже, чем я ожидал. — Он приседает передо мной, теперь на уровне глаз. Я чувствую его там, не глядя. — Знаешь, почему я позволяю тебе это? — спрашивает он.

Я не отвечаю. Челюсть сжимается так сильно, что больно. Всё моё тело кричит о чём-то, о чём я отказываюсь просить этого грёбаного ублюдка.

Он усмехается. — Не доброта. Не милосердие. — Он наклоняется ближе. — Это обусловливание.

Он кивает одному из своих людей, чтобы тот шагнул вперёд.

Я вздрагиваю, когда вижу иглу. И ненавижу себя за это.

Один человек крепко сжимает мою руку, пока другой вводит иглу. Сначала жжение. Затем приход.

Боже.

Это мгновенно. Тепло разливается по венам, успокаивая бунтующие нервы. Дрожь утихает, боль притупляется. Мысли замедляются, сиропно-густые и тяжёлые. Облегчение обрушивается на меня так сильно, что я почти плачу.

Алексей наблюдает за моим лицом, будто изучает реакцию подопытной крысы. — Вот так, — мягко говорит он. — Лучше.

Я ненавижу его.

Я ненавижу себя больше за то, как сильно мне это было нужно.

Они оставляют меня таким — полупарящим, полуосознанным. Достаточно долго, чтобы кайф достиг пика и чтобы моё тело запомнило, чего именно ему не хватает.

Затем они возвращаются. На этот раз они не дают мне времени подготовиться. Кто-то поднимает меня на ноги так быстро, что я чувствую дезориентацию. Затем кулак врезается в рёбра. Ещё один в живот. Боль взрывается во мне, острее теперь, когда нервы просыпаются. Кайф мгновенно разбивается, вырванный как ковёр из-под ног.

Я снова кричу, хотя не хочу.

Ещё удар. Моя голова откидывается. Звёзды взрываются в глазах. Ноги подкашиваются, цепи впиваются в запястья, когда мой вес падает.

Он снова приседает, спокойный как всегда. — Мне нужно, чтобы ты был сильным, — говорит он. — Сосредоточенным. Полезным. — Он выпрямляется. — Ты не можешь быть таким, если ты мягкий.

Следующий удар выбивает из меня воздух. Я задыхаюсь, хватая ртом воздух, лёгкие горят. Желудок резко скручивает, тошнота нарастает. Ломка обрушивается в полную силу — пот, озноб, судороги, невыносимый зуд под кожей. Моё тело — поле боя, и я проигрываю на каждом фронте.

Они не останавливаются, когда меня выворачивает.

Они не останавливаются, когда я плачу.

Они останавливаются, когда Алексей решает, что достаточно.

Когда дверь снова захлопывается, я остаюсь дрожащий, мокрый от пота и крови, моё тело умоляет о новой дозе, которая не придёт ещё неизвестно сколько времени. Я прижимаюсь лбом к цепи, сосредотачиваясь на дыхании, которое, к сожалению, всё ещё происходит.

Сколько дней прошло?

Свет то включается, то выключается. Всё это не имеет значения. Моё тело теперь живёт по другим часам — измеряемым всплесками боли и промежутками между дозами. Я существую фрагментами.

Где-то в голове играет гитарный рифф. Я пытаюсь вспомнить свои пальцы на струнах, мозоли, то, как звук исходил из моей души. Мои руки бесполезно дёргаются против оков. Теперь я привязан к стулу, а не сижу на полу с цепями. Я... я не знаю, когда это случилось.

Я бормочу то, что не должен говорить. Извинения. Имена. Я смеюсь почему-то. Это сломанный, испуганный звук, который пугает меня самого. Затем дверь открывается, и моё тело реагирует раньше, чем разум. Сердце колотится, мышцы напрягаются.

— Посмотри на себя. Ты учишься, — говорит Алексей, обходя меня. — Твоё тело теперь узнаёт меня.

Я молчу.

Он останавливается передо мной и двумя пальцами приподнимает мой подбородок. Нежность заставляет мой желудок выворачиваться. — Ты ассоциируешь меня с облегчением, — спокойно продолжает он.

Он кивает. Затем приходит игла.

Я ненавижу благодарный звук, который издаю, когда она входит. Тепло разливается во мне, успокаивая отчаянный голод. Я закрываю глаза вопреки себе. На мгновение всё перестаёт болеть. Но этого недостаточно. Даже близко.

Алексей наблюдает внимательно. — Хорошо, — шепчет он. — Теперь запомни это чувство. — На этот раз он не уходит. Он позволяет кайфу угаснуть, пока он всё ещё здесь. Он смотрит на меня слишком долго, изучая, когда моё дыхание наконец меняется. Наблюдая, как снова начинаются дрожь и пот. Кожа скрипит, когда он придвигается ближе. Он лезет в карман и достаёт что-то.

Затем я вижу это.

У меня падает желудок так сильно, что я думаю, меня вырвет. Он держит что-то между двумя пальцами, будто это ничего не значит. Будто это не весит, блядь, тонну.

Фотография.

Она потёрта по краям и один раз перегнута посередине. Та, которую я хранил сложенной в бумажнике. Та, на которую смотрел почти ежедневно — в самолётах, в туалетах, за кулисами. До того, как я решил, блядь, убить себя той ночью с Майком. Она всегда была доказательством того, что моя жизнь когда-то была красивой.

Её лицо.

Моё дыхание разрывается в груди.

Алексей напряжённо наблюдает за моим лицом. Он тихо гудит, довольный. — А, — говорит он. — Эта много для тебя значит.

— Не надо, — хриплю я. Моё тело дёргается вперёд против ремней, инстинктивно и бесполезно. — Не смей, блядь, прикасаться к этому.

Он приподнимает бровь. Забавляется. — Прикасаться? — Он усмехается. — Джуд, мне не нужно прикасаться к ней. — Он слегка похлопывает фото по ладони.

Мой пульс мгновенно учащается. Кожа становится ледяной, пот выступает вдоль рёбер и позвоночника. Что-то в груди начинает проваливаться внутрь, будто рёбра смыкаются вокруг сердца.

— Ты носишь её как какой-то талисман, — продолжает он разговорным тоном, наклоняя голову. Он снова приседает передо мной, поднося фото в полное поле зрения. Достаточно близко, будто она сидит прямо здесь. Мои руки бешено трясутся против оков. Резкая судорога разрывает живот, за ней следует холодная волна тошноты.

Улыбка Алексея становится острее. — Вот оно, — шепчет он. — Каждый раз.

Что-то бьёт меня — сильно. Дубинка по рёбрам. Боль взрывается в боку, и я кричу.

Фото остаётся на месте.

— Смотри на неё, — приказывает он.

Морщась, я смотрю.

Ещё удар. Мои мышцы сводит. Пульс выходит из-под контроля.

Затем фото падает. В то же время Алексей поднимает руку, и один из его людей шагает вперёд. Я едва замечаю иглу, прежде чем она входит в мою руку.

Совсем чуть-чуть.

Недостаточно, чтобы полностью удовлетворить... достаточно, чтобы утихомирить. Тепло снова разливается. Судороги немного ослабевают. Моё дыхание учащается, преследуя облегчение, как одинокий ребёнок преследует бабочку.

Алексей наблюдает с бесящим интересом. — Хорошо, — мягко говорит он. Он снова смотрит на меня столько, сколько нужно, чтобы моя кровь сожгла героин.

Фото поднимается снова.

Моё сердце бьётся так сильно, что больно. Пот льётся с меня. Облегчение сменяется паникой и тошнотой такой острой, что я скулю.

Ещё удар той чёртовой дубинкой по телу.

Фото опускается.

Алексей придвигается ближе.

Ещё микродоза.

Моё тело реагирует раньше меня — лёгкие втягивают воздух, плечи опускаются, сломанный звук вырывается из горла, который я ненавижу.

Алексей тихо смеётся. — О, — шепчет он. — Как удобно.