Здесь нет места для притворства. Нет места для бравады, шуток или притворства, что мы все не в ужасе. Мы трое цепляемся друг за друга, потому что альтернатива — свободное падение. Самолёт взлетает, земля уходит из-под нас.

Я не отрываю глаз от окна, пока город не исчезает в облаках. Подбородок Майка легко касается моей макушки. Я позволяю себе отдохнуть, потому что мне нужно быть сильной, когда мы приземлимся.

Город встречает нас шумом, даже в этот поздний час. Вдалеке гудят клаксоны, голоса и смех разносятся по улице, когда машина подъезжает к отелю. Здание возвышается над нами стеклом и тёплым светом, элегантное и невероятно высокое. Нью-Йорк — совсем другой мир.

Внутри всё пахнет чистотой и дороговизной. Мраморные полы, приглушённое освещение, золотые акценты. Майк занимается регистрацией без колебаний, кредитная карта скользит по стойке, будто это ничего не стоит.

Поездка в лифте проходит в тишине. Хизер прислоняется к зеркальной стене, руки сложены, глаза усталые, но насторожённые.

— Как тебе Нью-Йорк? — спрашивает он её с лёгким толчком.

Она улыбается ему. — Обычно это было бы весело. Но я немного нервничаю сейчас.

— Мы делаем всё, что можем, — вздыхает Майк, целуя Хизер в щёку. — Давайте постараемся сохранять хладнокровие. Мы живы, в безопасности и движемся к цели.

— А я должна быть терапевтом, — шучу я, качая головой, вызывая смех у обоих. Я смотрю на светящиеся цифры, которые поднимаются, в животе порхают нервы, от которых не избавиться.

Номер… красивый. Окна от пола до потолка с видом на город, мягкие лампы, пушистые кровати с белоснежными одеялами. Это маленькое утешение для моего уставшего, тревожного тела. После посадки я проверила, не нужно ли доктору Уотерс что-то от меня. Но, кажется, у неё всё хорошо. Это снимает часть давления с меня, к счастью. Я ходила на работу и помогала распутывать чужие запутанные мысли годами. А теперь, когда я наедине со своими… я не знаю, что о них думать.

Майк ставит свою сумку и поворачивается к нам. — Ладно, — мягко говорит он. — Завтра вечером гала-вечер. Там будет Рук. Это сработает, только если мы будем спокойны и будем следовать плану.

Хизер сразу кивает. Я тоже, хотя сердце уже колотится.

— Я подойду к нему первым, — продолжает Майк. — Попрошу о частном разговоре. Эмма — когда ты вступишь, говори просто. Скажи ему, что у Нолана и Алексея на Джуда. Скажи, что ты хочешь, чтобы это стёрли.

— А если он откажется? — тихо спрашиваю я.

Майк держит мой взгляд. — Тогда мы напомним ему, что готовы сделать это стоящим его времени.

Четыре миллиона долларов, невысказанные, но висящие между нами.

Я сглатываю. — Спасибо, — говорю я, слова вдруг слишком малы для того, что я чувствую. — За всё это. Я знаю, это не… легко.

Майк качает головой. — Не нужно меня благодарить. Я тоже его люблю.

Хизер тянется к моей руке и сжимает её. — Мы в этом вместе, подруга. Помни об этом. Даже если я смертельно устала, и Майк официально видел меня без грамма макияжа, я всё равно рада быть здесь.

Майк фыркает. — Блондинка, ты красивая. Заткнись. — Он показывает на неё большим пальцем, игриво наклоняя голову. — Эта сучка.

Это вырывает из нас взрыв смеха.

Они занимают одну кровать, усталость вырубает её почти сразу. Её дыхание выравнивается, из губ вырывается тихий храп. Я лежу в другой кровати, глядя в потолок.

Я поворачиваюсь набок, прижимаясь лицом к подушке, но это не помогает. Это только усложняет дыхание. Мне хорошо, когда другие говорят со мной. Я отвлекаюсь. Но когда я наедине со своей головой? Это жестоко. Правда в том, что моя жизнь была легче, чем у большинства, и я благодарю своих удивительных родителей за такое прекрасное существование. Но даже так, я всегда чувствовала других глубже, чем большинство. Мама всегда говорила, что это благословение… но иногда я верила, что это проклятие.

И какой же я паршивый терапевт, если не могу справиться с собой. В смысле… серьёзно. Всхлип вырывается прежде, чем я успеваю остановить. Я зажимаю рот рукой, но слёзы всё равно текут. Плечи трясутся, и вдруг я плачу так сильно, что моё тело не успевает за этим.

Чёрт, Эмма.

Матрас прогибается, и я чувствую, как Майк забирается в кровать позади меня под одеяло, одна рука обхватывает мою талию. Он притягивает меня к своему тёплому телу, будто по инстинкту, будто он делал это раньше. Вероятно, для Джуда.

И я ломаюсь. Я поворачиваюсь к нему, утыкаясь лицом в его рубашку, пальцы сжимают ткань, когда я рыдаю как можно тише, чтобы не разбудить Хизер. А он держит меня.

— Я… я видел так много, — шепчет он в темноте, голос хриплый. — Вещей, которых не должен был. Которые даже не должны существовать. Я видел… видел, как он защищал меня от неё — Адрианы. В основном. Но были и другие разы… другие женщины. И я ничего не мог сделать. Я был под кайфом, в ловушке, под наркотиками. Беспомощен. Пока он… пока его тащили в другую комнату. Он делал всё, что мог, чтобы защитить меня, но пока Адриана отрывала кусок за куском от его души, я терял свою душу с незнакомцами по ту сторону стены.

Я прижимаюсь к нему ближе, позволяя ему говорить, позволяя ему облегчить душу.

— Он не знает о многом. Я всегда говорил ему, что был с какой-то женщиной, с которой хотел быть. Иногда так и было, конечно. Но в основном? Нет. Он бы взбесился.

— Это останется между нами, — шепчу я. И я серьёзно. Мне больно знать, что он прошёл через такое. — Вы защищали друг друга. Это настоящая любовь, Майк.

Он мягко улыбается. — Я видел, как он снова и снова топил себя в наркотиках и алкоголе, — продолжает он, его рука медленно гладит мою спину. — Каждый раз, когда я видел Джуда и Адриану вместе, его глаза были такими пустыми. Будто часть его уже умерла, и никто не мог до неё добраться. Годы. Годы нашей жизни украдены. Я был бессилен, и я никогда этого не прощу. Но я больше не буду бессильным. Я не болен без них благодаря субоксону. Я сильнее. Мы вытащим его из этого. Мне плевать, чего это будет стоить.

Слова заставляют грудь болеть, но почему-то они также делают меня… легче. Я прижимаюсь лицом к нему, цепляясь за его тепло. Он не пытается ничего исправить, когда я плачу. Он не говорит мне быть сильной. Он просто держит меня, дыша вместе со мной.

— Мы вернём его, — шепчет он. — Обещаю.

Я киваю ему в грудь, позволяя его словам осесть, цепляясь за них как за спасательный круг. Я не знаю, как кто-то может дать такое обещание, зная, с чем мы столкнёмся. Но я всё равно держусь за него.

Мы остаёмся так надолго. Я позволяю себе отдохнуть в его объятиях, окружённая общей любовью и страхом, который мы оба несём за одного и того же человека. Когда моё дыхание наконец замедляется, он не двигается. Он просто держит меня, будто отпустить сейчас было бы неправильно. И впервые с тех пор, как Джуд ушёл, я сплю крепко.

Горизонт темнеет за окном отеля, огни города мерцают, как далёкие светлячки. Я стою перед полноразмерным зеркалом, в последний раз поправляя подол чёрного платья. Оно простое и обтекаемое, почти неприметное, но я надеюсь, что оно несёт какую-то силу. То, как у Хизер отвисла челюсть, когда она увидела меня в нём, даёт мне надежду. Я почти спотыкаюсь в своих чёрных туфлях на каблуках, делая глубокий вдох и пытаясь убедить себя, что я принадлежу этому миру. Я нервничала весь день, принимая лекарства.

Хизер в красном, волосы идеально уложены. Она выглядит так, будто только что выпала из журнала. Майк стоит позади неё, поправляя свой простой чёрный костюм. Он наклоняется, чтобы поцеловать её в висок, шепча что-то мягкое о том, как она красива. Я тяжело сглатываю, стараясь не показывать укол ревности.

Майк поворачивается ко мне, критически оглядывая платье. — Ты выглядишь потрясающе, — просто говорит он, убирая выбившуюся прядь волос за моё ухо. — Классика. Уверенность. Это хорошо для камер. Папарацци знают, кто я, так что нас, скорее всего, будут фотографировать вместе. Если меня спросят о Джуде и группе, просто позволь мне ответить, хорошо?