Мишка визжал от восторга и хлопал в ладоши.

— А теперь Рекс падает в пропасть! — объявил Витя и спикировал динозавром прямо в картошку.

— Виктор! — рявкнула бабушка от плиты. — Ты что творишь? Ребенку в еду игрушкой!

— Бабушка, это не игрушка, это Рекс, — важно поправил Мишка. — Он кушать хочет.

— Вот пусть Рекс ест из своей миски, а не из твоей тарелки, — бабушка шмякнула на стол сковороду с дымящейся картошкой. — Витя, вымой руки. Алиса, садись есть.

Алиса стояла в дверях и смотрела на них. На брата, который обернулся и расплылся в улыбке, такой знакомой, родной, что у нее защипало в глазах. На Мишку, счастливого, с липкими от сока щеками. На бабушку, которая ворчала, но при этом пододвигала тарелки, наливала чай, суетилась.

— Привет, сестренка, — сказал Витя просто.

И Алиса разрыдалась.

Она не планировала. Она вообще не плакала последние лет сто, казалось. Но тут слезы брызнули сами, и она стояла посреди кухни и ревела, как дура, размазывая их по лицу.

Витя вскочил, опрокинув стул, подлетел к ней, обнял — крепко, по-медвежьи, прижимая к себе, пахнущий потом и какой-то дешевой жвачкой.

— Тихо-тихо, — бормотал он в макушку. — Ну чего ты? Я же приехал. Все хорошо. Ты дома.

Мишка смотрел на маму круглыми глазами.

— Мама плачет? — спросил он растерянно.

— Нет, — сказала бабушка жестко, подходя к ним и отрывая Алису от Вити. — Мама не плачет. Мама устала. А ну-ка, марш умываться, — она сунула Алисе в руки бумажное полотенце. — Сопли вытри. Витя, сядь на место. Миша, ешь картошку.

Алиса шмыгнула носом, вытерла лицо и вдруг рассмеялась — сквозь слезы, сквозь спазмы в горле. Бабушка стояла перед ней, подбоченясь, с тем самым выражением лица, с каким, наверное, разгоняла драчунов на переменах сорок лет подряд.

— Спасибо, бабушка, — сказала Алиса хрипло.

— За что? — фыркнула Ольга Николаевна. — Садись есть. Остынет.

Алиса села за стол. Витя пододвинул ей тарелку с картошкой, солеными огурцами и куском жареной курицы. Рядом плюхнулся Мишка, который уже успел вытащить Рекса из тарелки и теперь вытирал его о футболку.

— У Вити есть гитара! — сообщил Мишка. — Он споет про зайцев.

— Про кроликов, — поправил Витя. — Это разные вещи.

— Vожно?

— После того, как доешь, — отрезала бабушка, усаживаясь напротив со своей кружкой чая. — И после того, как мама поест. И после того, как вы оба умоетесь. И после...

— Бабушка, — взмолился Мишка. — Ты много говоришь.

Витя поперхнулся чаем и закашлялся. Алиса прыснула в кулак. Даже бабушка, кажется, чуть заметно улыбнулась — или это просто свет упал так.

— Нахал, — сказала она беззлобно. — Весь в мать.

Алиса ела и слушала, как Витя рассказывает Мишке про свою учебу в медицинском, про практику, про зачеты и про то, как он однажды уснул на лекции и упал со стула. Мишка слушал с открытым ртом, забыв про картошку.

— Доедай, — напомнила бабушка.

Мишка послушно запихнул в рот ложку, прожевал и снова уставился на дядю.

— А ты маму обижал?

— Я? — Витя изобразил возмущение. — Да я цветочки ей дарил! Ну, крапиву один раз, но это случайно.

— Врешь, — сказала Алиса с набитым ртом. — Ты мне косичку жевачкой приклеил к спинке стула.

— Это был педагогический метод. Чтобы ты не вертелась на уроках.

— Нам было шесть!

— Значит, рано начала вертеться.

Они переглянулись, и Алиса почувствовала, как внутри разливается тепло. Витя. Ее Витка. Да, звонил он редко, чаще писал, но при этом оставался самым близким человеком на земле после мамы и Мишки.

Алиса играла с сыном, когда за окном послышался шум подъезжающих машин. Сердце дернулось и забилось чаще.

Она выскочила на крыльцо босиком, даже не обувшись. Константин Борисович уже выходил из машины — строгий, подтянутый, в безупречном костюме, несмотря на вечер. Седина на висках, очки в тонкой оправе, усталые, но внимательные глаза.

— Папа! — Алиса слетела с крыльца и бросилась ему на шею.

Константин на секунду замер — он вообще не любил бурных проявлений чувств, всегда был сдержан, холодноват, — а потом обнял ее. Крепко, по-настоящему.

— Алиска, — сказал он тихо. — Девочка моя.

От этих простых слов у нее снова защипало в глазах. Она уткнулась носом в его пиджак, пахнущий больницей и дорогим одеколоном, и чувствовала себя маленькой, защищенной, той маленькой Алиской, которую папа учил кататься на велосипеде и носил на плечах в зоопарк.

— Ну-ну, — он погладил ее по спине. — Все хорошо. Мы приехали.

Подошла Вероника, и Алиса обняла и ее, прижимая к себе, чувствуя, как мамины руки гладят ее по голове.

— Доченька, — шептала Вероника. — Родная.

— Мам, я в порядке, — соврала Алиса, улыбаясь сквозь слезы.

— Знаю, — так же шепотом ответила мама. — Знаю.

В доме уже вовсю хозяйничала бабушка. На столе появился тот самый пирог — румяный, пышущий жаром. Чайник закипал, а бабушка уже ставила чашки.

— Рассчитывайтесь, — скомандовала Ольга Николаевна. — Миша, мой руки. Витя, убери локти со стола. Константин, садитесь вот сюда, вам будет удобнее.

Все подчинились. Даже Константин, который в больнице командовал сотнями людей, послушно сел на указанное место.

Мишка с важным видом мыл руки под присмотром бабушки, потом уселся рядом с дедом и уставился на него с нескрываемым любопытством.

— А ты доктор? — спросил он.

— Да, — Константин чуть улыбнулся. — Я доктор.

— И людей лечишь?

— Лечу.

— А зайцев?

— Зайцев — нет. Зайцев лечат ветеринары.

Мишка подумал, нахмурился.

— А Рекса? У него лапка болит.

— Рекс — это динозавр? — уточнил Константин серьезно.

— Да! Он ти-ран-но-завр! Они почти все вымерли, потому что у них лапки болели.

Витя поперхнулся чаем. Алиса прыснула в кулак. Даже бабушка, кажется, сдерживала улыбку.

— Я посмотрю, что можно сделать, — пообещал Константин. — После чая.

Мишка кивнул и принялся за пирог с такой скоростью, будто не ел неделю.

— Медленнее, — одернула бабушка. — Пирог от тебя не убежит.

Чай пили в уютной суете. Говорили о погоде, о саде, о том, что в этом году много яблок. Обычные, мирные разговоры, за которыми можно было спрятаться от главного. Алиса ловила на себе взгляды родителей — обеспокоенные, изучающие, полные вопросов, на которые они пока не решались.

Константин смотрел на нее поверх очков, и в его глазах читалось то, что он никогда не умел выражать словами — тревога, нежность, желание защитить.

— Алиса, — сказал он, когда пауза затянулась. — Мы можем поговорить?

— Да, пап. Только Мишку уложу, — она посмотрела на сына, который уже клевал носом над тарелкой. — Ему спать пора.

— Я помогу, — Вероника встала.

— Нет, мам, сиди. Я сама. Мишка, пойдем.

Мишка послушно слез со стула, взял Рекса и поплелся за мамой. На лестнице обернулся, помахал деду.

— Вы Рекса не забудьте! — напомнил он.

— Не забуду, — пообещал Константин.

Наверху, в своей старой комнате, Алиса уложила Мишку в кровать. Он засыпал мгновенно — детский организм брал свое, несмотря на все приключения. Алиса сидела рядом, гладила его по голове, слушала ровное дыхание.

Телефон в кармане завибрировал.

Она достала, глянула мельком. Эдик.

"Ты думаешь, я тебя просто так отпущу?"

"У меня на тебя кое-что есть."

"Вернись, пока не поздно.”

Алиса сжала телефон так, что побелели костяшки. Потом выдохнула, убрала его обратно в карман.

Не сейчас. Плевать.

Она поцеловала Мишку в макушку, поправила одеяло, подоткнула Рекса под бочок и вышла, стараясь не скрипеть дверью.

Внизу, на кухне, сидели родители. Витя пристроился на подоконнике, показательно надев наушники, бабушка мыла посуду, делая вид, что не слушает, но Алиса знала — слушает. Еще как.

— Садись, дочь, — Вероника подвинула ей стул.