Горох отправился в горшок с водой.

Потом Алиса взялась за репу. Но вместо того чтоб просто кинуть ее в котел, она сделала неожиданное: выбрала несколько самых мелких репок, вымыла, обсушила и отложила.

— Это зачем? — спросила Флора.

— Запечем потом. В углях. С маслом — пальчики оближешь.

— С каким маслом? — Флора скептически поджала губы. — Масла нету.

— Будет. Сало есть. Вытопим жир — считай, масло.

Флора замолчала, переваривая информацию.

Алиса тем временем взялась за лук. Нож в ее руках мелькал так быстро, что Флора отшатнулась.

— Барыня! Порежетесь!

— Не порежусь. Смотри и учись.

Пальцы левой руки согнуты, костяшки наружу, нож скользит по костяшкам — тук-тук-тук — и лук превращается в тончайшие полукольца, прозрачные, почти невесомые.

— Двуединый свидетель, — прошептала Флора. — Я так не умею.

— Научишься. Дело практики.

Морковь пошла под нож следующей. Ее Алиса нарезала не кружочками, а тонкой соломкой — ровной, одинаковой, будто по линейке.

— В похлебку? — спросила Флора.

— В похлебку. Если нарезать по-разному, сварится по-разному. Одно переварится, другое сырым останется. А так — все сразу готово.

Флора кивала, но в глазах ее читался благоговейный ужас пополам с восторгом.

Подошел Михай. Постоял, посмотрел.

— Ножом работаете, — сказал он. — Как воин.

Печь на кухне превратилась в развалину — это Алиса поняла еще вчера. Сегодня она пришла рассмотреть ее внимательнее, будто надеялась, что при дневном свете разрушение окажется не таким страшным. Но свет, серый и беспощадный, лился сквозь дыру в крыше, и в его холодном потоке печь выглядела еще плачевнее: груда камней, поросшая мхом, с провалившимся нутром, из которого торчали черные головешки.

Она обошла развалины кругом, ступая осторожно, чтобы не споткнуться о битый камень. Присела на корточки, тронула ближайший булыжник. Пальцы скользнули по шершавой поверхности, обожженной сотнями огней. Камень был старый, хороший — плотный, не крошился, не рассыпался в труху под пальцами. Такие камни могли стоять веками, если их правильно сложить.

Алиса представила, как эта печь выглядела когда-то: огромная, жаркая, с уютно гудящим огнем внутри, с чугунками, в которых томится похлебка, с хлебами, что выпекаются на поду. Сердце дома. Теперь — могильник.

Печь можно сложить заново. Мысль пришла неожиданно и тут же зацепилась, пустила корни. Если знать как. И если есть из чего. Вопрос упирался в материал, как все в этом мире упиралось в то, чего нет.

Она подняла голову, нашла взглядом Михая. Он стоял у входа, прислонившись к косяку, и смотрел на нее с тем же выражением, с каким смотрел вчера у костра — будто пытался разгадать загадку, на которую не было ответа.

— Где здесь берут глину для кладки? — спросила она без предисловий.

Михай моргнул, переваривая вопрос. Почесал затылок, глядя куда-то в стену, будто ответ был написан на облупившейся штукатурке.

— У реки есть. Синяя, жирная. — Он помолчал. — Только кто ж ее копать будет?

Алиса пропустила вопрос мимо ушей.

— А камни? Откуда эти? — она кивнула на развал.

— Камни? — Михай усмехнулся, и в усмешке этой проскользнуло что-то похожее на гордость за давно минувшее. — Вон, за башней, развалины старой стены. Там полно. Еще от древних времен осталось. — Он хмыкнул. — Никто не трогает — тяжелые больно. Лежат себе, зарастают.

Алиса поднялась, отряхнула колени и подошла к тому, что когда-то было окном. Теперь это была просто дыра в стене — с рваными краями, с остатками гнилой рамы, с кусками штукатурки, отвалившимися по краям. Она высунулась наружу, вглядываясь в серую муть осеннего дня.

За башней, на фоне низкого неба, темнели остатки стены. Сложенная из огромных, грубо отесанных валунов, она напоминала миниатюрный Стоунхендж — такой же древний, такой же ненужный теперь. Камни лежали друг на друге тяжело, основательно, будто знали, что простоят дольше любых людей и любых их построек.

Алиса смотрела на них и чувствовала странное волнение. В этих камнях была сила. Тысячелетняя, немая, но настоящая. Если суметь ее забрать, если заставить работать на себя…

— Таскать кто будет? — спросила она, не оборачиваясь.

— Ну, я могу, — голос Михая прозвучал неохотно. — Пахом поможет, если припрет. И еще пара мужиков, может. — Пауза. — Только они бесплатно не будут. Им есть надо.

Алиса обернулась. Встретилась с ним взглядом. В его глазах не было хитрости — только усталая констатация факта. Здесь все упиралось в еду. Хлеб решал все.

— А если я накормлю?

Михай посмотрел на нее долго. Очень долго. Потом в глазах его мелькнуло что-то, похожее на проблеск надежды — такой робкой, что он сам ее испугался.

— Если накормите — горы свернут, — сказал он тихо, но твердо. — Тут народ простой. Сытый — добрый, голодный — злой.

Алиса кивнула, принимая информацию к сведению. В ее мире все было сложнее, но здесь, похоже, действовали древние законы: еда в обмен на работу. Честно. Понятно. Работает.

Она помолчала, прокручивая в голове цепочку действий. Камни есть. Глина есть. Люди будут, если накормить. Но камни надо скрепить, а для этого нужно железо. Дверцы, заслонки, прутья для поддувала. Без железа печь рассыплется, даже не успев родиться.

— А скажи мне, Михай, — она повернулась к нему, — где у вас тут кузнец?

Вопрос повис в воздухе. Михай как-то странно дернулся, отвел глаза. Это было красноречивее любых слов.

— Был кузнец, — сказал он наконец. — Спиридон. Лучший в округе. — Он помолчал, будто собирался с силами. — Только пьет. Беспробудно. С тех пор как жена умерла. Уже второй год.

Алиса слушала молча, впитывая детали. Кузня заросла, инструменты ржавеют. Никому ничего не кует. Иногда, если заплатить или пригрозить, может сделать что-то простое. Но ненадежный.

Она вздохнула про себя. Пьющий гений — классика жанра. В ее прошлой жизни таких было полно: гениальные повара, которых губила страсть к бутылке, талантливые кондитеры, срывавшиеся в запой перед праздниками. Она умела с ними работать. Знала, что движет этими людьми, знала, как до них достучаться.

Но там были другие времена. И другие люди. И другие рычаги давления.

Здесь у нее не было ничего, кроме горшка с медом и умения варить похлебку.

— Пойдем, — сказала она коротко.

Он покачал головой — то ли осуждающе, то ли восхищенно — но спорить не стал. Только спросил, уже двигаясь к выходу:

— А глина? Камни?

— Потом. — Алиса шагнула за ним, на ходу поправляя платок, который все время сползал на глаза. — Сначала — инструмент. Без железа мы даже камни не скрепим.

Она вышла во двор, и серый свет ударил в глаза. Лева, дремавший на крыльце, лениво проводил их взглядом, затем потянулся и потрусил следом.

Алиса шагала за Михаем по разбитой тропинке и думала о том, что пьющий кузнец — это, наверное, даже хорошо. Пьющие люди часто оказываются самыми чуткими. Они просто не умеют носить свою боль молча, вот и топят ее в вине. Если найти правильные слова, если дать ему дело, за которое он сможет зацепиться…

Она не знала, получится ли. Но попробовать стоило.

В конце концов, терять ей было нечего. Кроме времени, кроме надежды, кроме этой странной новой жизни, которая с каждым днем становилась все более настоящей.

Они вышли со двора, и раскисшая дорога приняла их в свои объятия с чавкающей готовностью. Грязь налипала на башмаки тяжелыми пластами, делая каждый шаг маленьким испытанием — приходилось приноравливаться, искать места потверже, перепрыгивать лужи, в которых отражалось серое, равнодушное небо. Сырой ветер тянул с запада, пахнуло прелой листвой и близкой водой — где-то там, за косогором, должна была течь река, та самая, с синей глиной на берегах.

Лева носился впереди, забыв о своем аристократическом достоинстве. То замирал у придорожного куста, подозрительно его обнюхивая, то вдруг срывался с места и летел наперерез вороне, которая каркнула с ветки что-то обидное, судя по тому, как обиженно захлопала крыльями. Серая молния на длинных лапах — так Алиса назвала бы это зрелище, если бы у нее было настроение шутить. Но настроения не было.