— Ну? — не выдержала она.

Михай поднял на нее глаза. В свете костра они казались почти черными, и в них было что-то новое — не усталость, не привычная отстраненность, а растерянность пополам с изумлением.

— Я такого не ел никогда, — сказал он негромко. — Это что, рукень? Тот самый, который мы жрем третий год?

— Рукень – репка. Да, — Алиса позволила себе улыбнуться. — Только приготовленная правильно.

Она обернулась к тем, кто жался в темноте, и повысила голос:

— Подходите по одному. Бабы с детьми — первые. Мужики — потом. Всем достанется, не толкаться.

Толпа колыхнулась, но с места никто не двинулся. Слишком непривычно. Чтобы барыня — и кормила? Чтобы та, что должна сидеть в башне и пальцем не шевелить, стояла у котла и раздавала еду?

— Я сказала — подходите! — рявкнула Алиса голосом, от которого в ее ресторане разбегались официанты и выстраивались в струнку повара. — Живо!

И люди пошли.

Первая — та самая баба с ребенком. Получила полный черпак, осторожно отлила в свою миску, подула на варево. Ребенок, учуяв запах, перестал хныкать и вцепился в материнскую руку, нетерпеливо подпрыгивая. За ней потянулись остальные: мужики, бабы, подростки — все, кто жил при баронской усадьбе и кто не спрятался по углам, боясь поверить в чудо.

Алиса черпала и черпала, пока руки не начали ныть, а котел не опустел ровно наполовину. Люди расходились по своим углам, неся в плошках парящее тепло, и в их спинах, в осторожных взглядах, которые они бросали на нее, уже не было прежней настороженности. Было другое — робкое, еще недоверчивое, но живое.

Посмотрела на Михая. Когда он хлебал эту похлебку, стараясь не обжечься и одновременно не дать остыть, Алиса вдруг заметила, какие у него усталые глаза. И какие благодарные — хотя он не говорил ни слова. Благодарность жила в том, как он держал миску, как медленно жевал, как время от времени поднимал на нее взгляд и тут же отводил, будто боялся, что она исчезнет.

Вечер удался.

Лева, получивший свою порцию в отдельной плошке (Алиса тайком от всех выскребла для него самые вкусные кусочки репы), довольно жмурился у огня и мурчал так, что казалось, в его пушистом теле завелся маленький трактор. Костер догорал, угли мерцали алым, и в этом теплом полумраке даже развалины усадьбы казались не такими страшными.

— Барыня, — вдруг тихо сказал Михай. — А откуда вы такое умеете?

Алиса замерла. Сердце стукнуло раз, другой — и забилось чаще. Самый опасный вопрос повис в воздухе между ними.

— Бабка научила, — ответила она первое, что пришло в голову. — У нее иногда жила. Там все так готовили. Далеко, — Алиса покачала головой, глядя в огонь. — Очень далеко. Туда не доедешь.

Повисла пауза. Алиса чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, изучающий, но не враждебный. Потом Михай коротко кивнул, принимая ответ. Или делая вид, что принимает.

— Понятно. Ну, спасибо вашей бабке. И вам.

Он поднялся, прихрамывая сильнее обычного — видно, нога разболелась к ночи, — и начал собирать пустые миски, складывая их одна в одну.

— Завтра пойдем в лес. За грибами и травами. И думать будем, как печь чинить. И амбары считать. И вообще — выживать.

Михай усмехнулся, и в этой усмешке впервые не было горечи:

— Много дел.

— Много, — согласилась Алиса. — Но мы справимся. Правда, Лева?

Кот, свернувшийся клубком у ее ног, лениво шевельнул хвостом: мол, конечно, справимся. Я же с вами. Куда вы без меня.

Михай ушел в темноту. Алиса осталась у костра, глядя на угли. Где-то в голове крутилось имя — Лютобор. Брат мужа. Тот, кто может объявиться в любой момент.

— Ничего, — прошептала она коту. — Будем решать проблемы по мере поступления. Сначала — накормить людей. Потом — разобраться с врагами.

Кот муркнул во сне. Согласен.

Камин догорел. Угли еще тлели, рыжие глазки в пепле, но тепла от них уже почти не было. Алиса сидела на лавке в башне, кутаясь в рваный плащ, который Михай молча кинул ей перед уходом. Плащ пах лошадью и потом, но сейчас это казалось роскошью.

Лева свернулся у нее на коленях тяжелым живым клубком и урчал, как старый трактор. Его тепло проникало сквозь тонкое платье, и Алиса держала руки на его пушистой спине, боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это единственное живое тепло в промозглой ночи.

Сквозь проем в стене было видно край неба. Звезды здесь были чужие. Алиса смотрела на них и пыталась найти хоть одно знакомое созвездие. Большая Медведица? Ковш? Ничего похожего. Небо вывернули наизнанку, как старый мешок, и рассыпали по нему горсти алмазной пыли в полном беспорядке.

— Где я, Лева? — шепотом спросила она.

Кот не ответил. Он только глубже зарылся мордой в складки плаща и сильнее заурчал.

Глаза слипались. Алиса боролась со сном, потому что боялась того, что может присниться. Чужая память уже один раз ударила наотмашь, когда она увидела рыжебородого. Что будет, если она заснет?

Но организм не спрашивал. Тело, молодое, но измотанное голодом, дорогой и стрессом, требовало своего. Веки тяжелели, голова клонилась к груди, и сквозь шум ветра и далекий лай собак проваливалась она в темноту.

Запах пришел первым.

Он не ворвался, не ударил — он просочился в сознание Алисы раньше, чем она успела понять, что спит, раньше, чем открылись глаза. Тонкий, приторный, он обволакивал, проникал в ноздри, оседал на языке горьковатой сладостью.

Свечи. Воск и что-то еще — ладан? Смирна? Тяжелый церковный дух, которым отпевают мертвых.

А потом — кровь.

Металлический, холодный запах, который не могли перебить никакие благовония. Он жил здесь, въелся в шторы, в дерево, в камень стен. Алиса почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, хотя тошнить было нечем — у нее не было здесь тела.

Она открыла глаза.

И поняла, что стоит в углу комнаты. Не в своем теле — так, бесплотный свидетель, призрак, запертый в чужом кошмаре. Она не чувствовала рук, не чувствовала ног, только взгляд — прикованный, невольный, жадно вбирающий каждую деталь.

Комната была богатой. Настоящее барское гнездо, каких она не видела даже в музеях: резная мебель темного дерева, тяжелые бордовые шторы с золотыми кистями, на стенах — гобелены, вытканные с такой тщательностью, что казались живыми. Охотничьи сцены: собаки рвут оленя, всадники с копьями, кровь на белом снегу — алая, неестественно яркая. В камине гудел огонь, бросая пляшущие тени на потолок, и от этого казалось, что гобелены шевелятся, что собаки и всадники живут своей страшной жизнью, вечно преследуя вечно умирающую добычу.

Но пахло. Пахло так, что Алиса захотела зажмуриться, провалиться обратно в сон, в забытье — куда угодно, лишь бы не чувствовать этот запах. Сладкий, тошнотворный, с металлической нотой, от которой сводило зубы. Запах смерти, припорошенной ладаном, как гниль — лепестками роз.

На кровати лежала женщина.

Огромная, с балдахином на витых столбах, застеленная белоснежным бельем — таким белым, что оно казалось сияющим, неземным. И на этом сияющем снегу — молодая женщина с темными волосами, разметавшимися по подушке, как водоросли по воде.

Настоящая Искра.

Алиса узнала ее сразу, хотя никогда не видела. То же лицо, что отражалось в мутном зеркале башни, — только старше, острее, исхудавшее до прозрачности. Восковая маска вместо живого лица. Глаза закрыты, губы синие, под ними — едва заметное движение, последний вздох, удерживаемый телом из последних сил.

Грудь вздымалась редко, почти незаметно. Казалось, даже воздух боится касаться этой женщины, чтобы не оборвать тонкую нить, еще связывающую ее с жизнью.

Рядом с кроватью стояла старуха.

Сгорбленная, в темном платье, с лицом, похожим на печеное яблоко — все в морщинах, с проваленным ртом и маленькими цепкими глазками. Руки — корявые, узловатые, с опухшими суставами — держали что-то маленькое, завернутое в окровавленную тряпицу.