•       Есть верховный жрец в столице — Великий Проводник. Он назначается советом старейших жрецов.

Обряды и традиции:

1.       Рождение — ребенка подносят к огню (символ Света) и кропят водой (символ очищения). Жрец говорит: "Прими, Дажь, дитя это, сохрани от Мора".

2.       Свадьба — жених и невеста обходят вокруг огня три раза, обмениваются хлебом и солью.

3.       Смерть — тело сжигают, чтобы душа освободилась или хоронят в земле, если нет дров. Жрец Темного Лика читает молитву: "Прими, Мор, раба твоего, не держи зла на живых".

4.       Праздники:

o       День пробуждения (весна) — когда снег сходит, празднуют возвращение Света.

o       День угасания (осень) — когда листья опадают, задабривают Мора, чтобы зима не убила слишком многих.

o       Зимний солнцеворот — самая длинная ночь. Жгут костры всю ночь, чтобы помочь Свету вернуться.

Отношение к магии:

Церковь (Орден Пламени) считает, что любая магия — это нарушение равновесия между Дажь и Мор. Человек не должен вмешиваться в дела богов. Поэтому магов жгут. Но на самом деле древние жрецы умели колдовать — просто это знание утеряно или скрыто.

Клятвы и ругательства:

•       "Дажь с тобой" — аналог "бог с тобой".

•       "Мор тебя забери" — ругательство.

•       "Двуединый свидетель" — клятва.

•       "Светлого пути" — пожелание удачи.

•       "Темного часа" — проклятие.

Утро выдалось морозным, но солнечным.

Алиса проснулась от того, что Лева, наглый пушистый танк, плюхнулся ей на грудь и требовательно заурчал прямо в ухо. Мол, хозяйка, вставай, жрать охота, а ты дрыхнешь.

— Убью, — пообещала она коту, но беззлобно. Села, потянулась.

В избе было тепло. Михай уже встал — его лежанка пустовала, дрова в печи весело потрескивали, в котелке булькало что-то съедобное.

Алиса накинула тулуп (михаев, бараний, уже родной), сунула ноги в сапоги и вышла на крыльцо.

День занимался ясный. Небо высокое, бледно-голубое, солнце слепило, хотя почти не грело. Иней на траве лежал густой, как первый снег — белый, искристый, хрустящий.

У колодца стояли Флора и еще две бабы. Набирали воду, переговаривались вполголоса. Алиса хотела подойти, поздороваться, но вдруг замерла.

Флора, прежде чем взять ведро, перекрестилась. Но не так, как крестятся в ее мире — не троеперстием, не щепотью. Два пальца правой руки — указательный и средний — она прижала к груди, потом резко развела в стороны: влево и вправо. Быстрое, почти неуловимое движение.

Две другие бабы повторили.

— Чего это они? — спросила Алиса у Левы, который вылез следом и теперь терся о ее ноги.

Кот посмотрел на баб, на нее, зевнул. Мол, мелочь какая, люди крестятся, чего удивительного.

Но Алиса зацепилась взглядом. Два пальца. В стороны. Не вверх-вниз, а влево-вправо. Как будто... разделяли что-то? Или соединяли?

Она стояла на крыльце, глядя, как бабы у колодца совершают странный, почти забытый ритуал. Две женщины, согнувшись над срубом, развели руки в стороны — указательные и средние персты сложены вместе, остальные прижаты к ладоням. Медленный, торжественный жест, будто они раздвигали невидимую завесу.

И вдруг Алиса вспомнила.

Это не было ее воспоминание. Оно пришло откуда-то изнутри, из той глубины, где еще жила настоящая Искра — та, чье тело она носила, чью боль впитала, чью смерть видела во сне. Память хлынула теплой, горьковатой волной, и Алиса на мгновение перестала быть собой.

Маленькая девочка стоит на холме, сжимая в кулаке краюху хлеба. Ветер треплет светлые волосы, небо низкое, серое, а перед ней — два огромных камня, стоящих рядом. Между ними — провал, тьма. И оттуда веет холодом и чем-то еще — древним, страшным, но справедливым.

— Подойди, дитя, — голос жреца, глубокий, как колодец. — Положи дар на камень Светлого Лика. Темный видит, Темный принимает, но не проси его о милости. Милость — у Светлого.

Она кладет хлеб на левый камень — шершавый, теплый от солнца. И шепчет, как учила мать: «Двуединый, сохрани, отведи Мор, дай урожай».

Потом разводит руки в стороны — двумя перстами, как учили. Свет и Тьма не смешиваются. Но и не расходятся совсем.

Так надо. Так правильно. Так было всегда.

— Двуединый, — сказал голос за спиной.

Алиса вздрогнула, выныривая из чужой памяти. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами все еще стояли два камня на ветреном холме. Она обернулась.

Михай стоял в дверях, с кружкой в руках, смотрел туда же, на баб у колодца. Лицо его было спокойным, будничным — он видел этот жест тысячу раз и не находил в нем ничего особенного.

— Им молятся. Два перста — два Лика. Светлый и Темный. В стороны разводят — чтоб не смешивались, но и не расходились совсем. Так бабы делают, когда воды набирают — просят, чтоб чистая была, чтоб Мор в колодец не напустил заразу. Два перста, вот так, вместе. К груди прижать — это значит "в себе Двуединого чувствую". Потом в стороны развести — "делю мир на Свет и Тьму, но знаю, что они едины". Можно и слева направо, и справа налево — разницы нет. Главное — чтобы от сердца шло.

Алиса слушала, и внутри нее странно переплетались два знания: то, что она принесла из своего мира — с его единым Богом, раем и адом, добром и злом, разделенными навсегда, — и то, что только что всплыло из глубин чужой памяти. Два Лика. Свет и Тьма в одном лице. Не враги, не противники — две половины одного целого. Одно не существует без другого.

Это было древнее. Гораздо древнее, чем христианство, которое она знала. Это пахло язычеством, землей, камнями, стоящими на холмах задолго до того, как сюда пришли первые люди.

— Да, я знаю. А ты? — спросила она осторожно. — Тоже так делаешь?

Михай пожал плечами — не равнодушно, а скорее устало.

— Когда надо. В капище, когда захожу. Или если беда какая. А так… — он махнул рукой, обводя двор, развалины, серое небо. — Я больше по делам, чем по молитвам. Двуединый, он, может, и слышит, да только у него своих забот хватает. На всех не напасешься.

Он отхлебнул из кружки, и Алиса машинально отметила, что пьет он не воду — запах травяной, терпкий, наверное, тот самый взвар, который она вчера заваривала.

— У нас капище за лесом, на холме. Старое еще, до людей поставлено. Говорят, там раньше сам Двуединый являлся. — В голосе его не было благоговения, только спокойная констатация факта. — Сейчас жрецы приходят по праздникам. Местные носят подношения — кто хлеб, кто масло, кто холстину. Флора вон каждое новолуние ходит — просит, чтоб дети не болели.

Впереди был день. Много дел. И тихое, новое знание о том, что она не одна в этом мире. Даже если боги молчат.

— Что за черт, — прошептала она.

Лева посмотрел на нее с выражением "сама ты черт, а я спать хочу". И потрусил в избу, греться.

Алиса осталась на крыльце. Смотрела на баб у колодца, на иней, на солнце, которое поднималось над лесом. И вдруг почувствовала, как внутри, глубоко, что-то дрогнуло.

Память тела. Чужая вера. Та, настоящая Искра — она верила. Молилась. Просила. И, видно, так сильно, что тело запомнило даже без души.

— Ты чего от меня хочешь? — спросила Алиса тихо, обращаясь неизвестно к кому. К той женщине? К Двуединому? К ветру?

Никто не ответил. Только Лева мяукнул из избы: "Иди уже, холодно".

Она пошла.

Они сидели на крыльце людской, глядя, как вечернее солнце золотит верхушки деревьев. День выдался тяжелым — таскали камни, чинили забор, носили воду. Алиса чувствовала каждую мышцу — все они дружно ныли и просили пощады.

— Хорошо бы сейчас в баню, — вырвалось у нее мечтательно. — С парком, с веничком...