В грязь. В нищету. В чужую жизнь, полную боли и тайн.

Но первый шаг был сделан.

Михай резал сырой воздух своим стремительным шагом. Казалось, хромота была лишь обманкой, частью его неразгаданного образа. Алиса, спотыкаясь и чертыхаясь, скакала за ним, как жалкая блоха за гончей. Весь мир сейчас для нее сузился до чавкающей грязи, дырявой подошвы и тяжести кота Левы. Кот, подлец, урчал так, будто внутри него работал маленький, но очень довольный жизнью трактор.

— Долго еще топать? — выдохнула она, перемахнув через лужу, в которой, кажется, утонула чья-то цивилизация.

Михай замер. Алиса по инерции сделала еще шаг и остановилась рядом.

— У цели, — глухо произнес он и повел рукой, словно фокусник, показывая главный приз. — Полюбуйтесь на наследие предков.

Алиса подняла взгляд.

И мысленно высказалась любезно.

Наследие предков оказалось каменным кошмаром. Из серой мути неба в серую муть земли уходила корявая башня. Стены ее, казалось, впитали в себя всю сырость и тоску этого края, почернели и оплавились от времени. Окна-бойницы напоминали пустые глазницы черепа. Приземистая пристройка, притулившаяся сбоку, и вовсе разинула пасть: крыша, с одной стороны, провалилась и наружу, точно гнилые зубы или сломанные кости, торчали стропила.

Тощий плетень, окружавший это великолепие, висел на честном слове и соплях из веревок. За ним, во дворе, кипела жизнь: куры самозабвенно терзали навозную кучу, а лохматый сторожевой пес, взглянув на пришельцев, с чувством выполненного долга рявкнул и уполз досматривать сны. Его конура выглядела надежнее господского дома.

— Красота… — выдохнула Алиса, чувствуя, как внутри закипает истерический смех. — Прямо как я мечтала. С видом на курятник и перспективой рухнуть мне на голову. — Уютненько, — одними губами произнесла я, чувствуя, как грязь засасывает последнюю надежду на нормальную жизнь.

— Это... дом? — уточнила Алиса на всякий случай.

— Бывший, — равнодушно подтвердил Михай. — Последний барон, предпочитал жить в тепле. А здесь топить нечем, стены промерзают насквозь. Он здесь и не ночевал ни разу. Приезжал раз в год — дань собирать.

— А где он жил?

— У соседа. У барона Рутгера. Друзья они были закадычные. Вместе пили, вместе охотились, вместе... — он запнулся. — В общем, неважно.

Алиса почувствовала, как внутри кольнуло. «Вместе» — это вместе с тем мужчиной, который убил ребенка? С тем, от кого тело Искры получило эти синяки на запястьях?

— Здесь была кухня. — Голос Михая гулко стукнулся о стены и погас. — Была.

Они шагнули внутрь, и Алису накрыло.

Снаружи было просто уныло. А здесь, внутри, сама реальность, кажется, пошла ко дну. Она замерла на пороге, втягивая запах прелой земли и мертвого камня.

Печь. Огромная, сложенная из дикого булыжника, она не просто треснула — ее словно разорвало изнутри. Груда камней расползлась по центру помещения, точно внутренности каменного зверя. Свод не выдержал тяжести лет, рухнул вниз, проломив заодно и крышу. Теперь в этой дыре, как в глазу циклопа, плавало серое небо, и оттуда, с монотонным «кап-кап», сочилась вода.

По углам, где когда-то стояли столы и лавки, теперь рос мох. Ядовито-зеленый, неестественно яркий на фоне всеобщего тлена. Пахло так, будто здесь похоронили саму надежду на горячий ужин — сыростью, мышами и вечностью.

— Давно? — Голос Алисы сел до шепота.

— Два года. Третий пошел. — Михай говорил буднично, словно перечислял цены на рынке. — Крыша сдалась первой, протекла. А за ней и печь не выдержала. — Он хрустнул шеей, оглядывая разгром. — Варить негде. Топить нечем. Еду готовим на кострах, зимой в избах.

Алиса молча опустила Леву на пол. Кот брезгливо отряхнул лапы, словно приземлился не в руины, а в лужу помоев. Но любопытство взяло верх — он деловито затрусил вдоль стен, изучающе поводя усами и тыкаясь носом в камни. Инспектор хренов.

Она подошла к остову печи. Присела на корточки, тронула ближайший булыжник. Холодный. Мертвый. От пальцев не шло ни единого слабого отклика тепла. Она уже хотела встать, как взгляд зацепился за кладку.

Стоп.

Она присмотрелась. Камни были старые, грубые, но не рассыпались в труху. Лежали плотно, без пустот. Хорошие камни. Добротные. Рука сама скользнула по шву — кто-то когда-то сложил это на совесть.

Алиса подняла глаза на Михая, потом снова перевела взгляд на груду обломков.

Печь можно сложить заново.

Она вдруг отчетливо это поняла. Можно разобрать завал, очистить камни, выложить новый свод. Она представила, как встает здесь, по колено в мусоре, и укладывает ряд за рядом. Если знать как.

Если есть кому.

Она пока не знала, есть ли у нее это «как». И захочет ли она вообще мараться. Но мысль уже зацепилась когтями, как Лева за старую мешковину.

— Ладно, — сказала она вслух, скорее себе, чем Михаю. — Хрен с ним. Посмотрим.

— А где все? — спросила она, оборачиваясь. — Люди? Крестьяне?

— В поле, — Михай пожал плечами. — Клубни копают, пока не сгнили. До снега надо успеть. Урожай в этом году... — он махнул рукой. — Хуже некуда. Дожди залили. Половина в земле сгнила. До весны не дотянем.

Он говорил это так спокойно, будто обсуждал погоду. И Алиса вдруг поняла: он уже смирился. Люди здесь привыкли умирать. Голод, холод, болезни — это норма. А она, со своими ресторанными амбициями, со своим «мы что-нибудь придумаем», выглядит, наверное, как сумасшедшая.

— Покажите клубни, — сказала она. — Урожай, что там у вас? Хочу посмотреть.

Михай посмотрел на нее долгим взглядом. В этом взгляде читалось: «Ты дура или притворяешься?» Но вслух он ничего не сказал, только кивнул и вышел наружу.

Алиса шагнула было за Михаем, но на пороге ее остановила тишина. Не та тишина, что бывает в пустых домах, — другая, настороженная. Она обернулась.

Лева не шел.

Он сидел в самом темном углу кухни, у стены, превратившись в напряженный серый комок шерсти. Лапа его ритмично скребла по камню — не по-кошачьи, не играючи, а с какой-то одержимой целеустремленностью.

— Лева, — позвала она тихо, но кот даже ухом не повел.

Алиса вздохнула, вернулась. Присела на корточки рядом, и только тогда увидела: под его когтями не просто камень, а край чего-то металлического. Темного, старого, почти утонувшего в земляном полу. Крышка. Или ручка.

— Клад, что ли? — шепнула она скорее себе, чем коту, и осторожно отодвинула его в сторону.

Лева возмущенно фыркнул, но остался рядом, уселся, обернув хвост лапами, и уставился на ее руки с видом строгого прораба.

Алиса подцепила край пальцами. Крышка поддалась не сразу, со скрежетом, словно нехотя отпуская то, что прятала годы. Потянула сильнее — и в лицо пахнуло холодом и землей. Под крышкой оказалась яма. Неглубокая, аккуратно выложенная камнем. Старый погребок. Забытый. Потерянный.

Она сунула руку внутрь, пошарила в темноте. Пальцы наткнулись на что-то твердое, шершавое, завернутое в тряпку. Потянула.

Тряпка рассыпалась в прах, едва коснувшись воздуха, — и в ладонях Алисы остался горшок. Глиняный, темный, с плотной крышкой, залитой по краям воском. Запечатанный так, будто его прятали от самого времени.

— Ничего себе, — выдохнула она, и звук собственного голоса показался чужим.

Сверху, с лестницы, донеслись шаги. Хромые, торопливые. Михай.

— Вы там живы? — Голос его отразился от стен, и в нем впервые проскользнуло что-то похожее на беспокойство.

— Идите сюда, — негромко сказала Алиса, не оборачиваясь. — Быстро.

Он появился в проеме через несколько секунд, замер, разглядывая картину: она сидит на корточках, в руках — горшок, рядом довольно жмурится кот.

Михай шагнул ближе, присел рядом, молча взял горшок, повертел в руках. Ноготь скребанул по воску. Поднес к лицу, принюхался. Брови его дрогнули, разглаживая морщины усталости.