Повитуха. Алиса поняла это по тому, как старуха держала сверток — привычно, буднично, как держала сотни таких свертков за свою долгую жизнь. И по тому, как качала головой — не скорбно, не печально, а равнодушно, словно прикидывала цену испорченного товара.

— Не жилец, — сказала старуха, и голос у нее оказался сухим, как прошлогодняя трава. — Слабый очень. Не выживет.

Из тени шагнул мужчина.

Он стоял у камина все это время — высокий, плотный, с тяжелой челюстью и рыжей бородой, в которой уже пробивалась седина. Глаза у него были маленькие, глубоко посаженные, и в них не было ничего, кроме холодного расчета. Он смотрел на старуху, на сверток в ее руках, на женщину в кровати — и во взгляде его не мелькнуло ни боли, ни жалости. Только скука. Только раздражение человека, которого оторвали от важных дел ради никчемных хлопот.

Тот самый. Кречет. Алиса почувствовала, как внутри нее — там, где у нее не было тела, — вздымается черная, слепая ярость. Это он. Убийца. Хозяин этой комнаты. Муж этой женщины. Отец этого ребенка.

— А мне и не надо, чтобы выжил, — сказал он спокойно. Так спокойно, будто речь шла о том, выбросить ли дохлого щенка или отдать собакам. — Ты поняла?

Старуха кивнула. Ни тени удивления не отразилось на ее лице — она ждала этих слов, она знала, что они прозвучат.

— Сделай, как велено. И получишь свое.

— А барыня? — старуха повела подбородком в сторону кровати. — Если узнает…

— Не узнает. — Кречет дернул плечом, отсекая возражения. — Скажем, Господь прибрал. Такое часто бывает. Детская смертность, слабые легкие… — он усмехнулся, и усмешка эта была страшнее любого крика. — Сама придумаешь. Ты у нас баба ушлая, врать умеешь.

Он шагнул к кровати, остановился, глядя на жену сверху вниз. Алиса впилась взглядом в его лицо, пытаясь найти хоть что-то человеческое. И не находила. В глазах Кречета не было ни ненависти, ни любви, ни даже обычной мужской злости на бабу, которая не угодила. Было только раздражение. Она провинилась. Не оправдала надежд. Создала проблему, которую теперь приходится решать.

— Дура, — сказал он негромко, почти ласково. — Думала, я поверю, что это мой выродок? Соседский щенок, от Рутгерова объездчика. Все знали. Все молчали. А ты родила. И теперь — расхлебывай.

Он сплюнул на пол у кровати. Темный сгусток слюны тяжело шлепнулся на светлые доски.

Потом развернулся и вышел, даже не взглянув на ребенка. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и в комнате стало тихо — только потрескивал огонь в камине да где-то за стеной скулила собака, тонко, жалобно, будто чувствовала беду.

Алиса рванулась за ним.

Она хотела закричать, броситься, вцепиться в эту рыжую бороду, царапать эти маленькие злые глаза — но тело не слушалось. Ее не было. Она была духом, призраком, прикованным к месту невидимыми цепями. Она могла только смотреть.

Старуха склонилась над свертком.

Корявыми пальцами, дрожащими от старости или от спешки, она развернула окровавленную тряпицу.

Алиса увидела.

Крошечное личико. Такое маленькое, что уместилось бы на ладони. Синее, сморщенное, с припухшими веками и крошечным носиком. Глазки закрыты, ротик приоткрыт, но из него не вырывается ни звука. Ребенок не плакал. Он вообще не двигался. Он был тихим, как восковая кукла, как те младенцы в музеях, заспиртованные в банках.

Он уже был мертв.

— Легкая смерть, — пробормотала старуха, и в голосе ее не было ни боли, ни раскаяния. Только констатация факта, привычная, будничная. — Утопили в тазу, пока никто не видел. И не мучился даже. Спи, маленький.

Она замотала тельце обратно, заботливо, почти нежно, сунула под фартук, к своему тощему телу, и заковыляла к двери. Тряпица, которой был укрыт ребенок, волочилась по полу, оставляя на досках темный влажный след.

Алиса рванулась следом. Она должна была остановить ее, должна была закричать, разбудить мертвых, поднять на ноги весь дом — но мир поплыл, комнату затянуло серым дымом, и сквозь этот дым пробился другой голос.

Женский.

Тихий. Хриплый. Полный такой боли, что хотелось выть.

— За что?..

Алиса обернулась.

Женщина на кровати открыла глаза. Глаза настоящей Искры — темные, огромные, полные слез, которые не могли пролиться, потому что сил не осталось даже на это. Она смотрела прямо на Алису — видела ее, сквозь дым, сквозь время, сквозь грань жизни и смерти.

— За что вы его? — прошептала женщина, и голос ее был тише вздоха. — Он же ни в чем не виноват… Я ни в чем не виновата… За что?..

Губы ее дрожали, по щеке скатилась одна-единственная слеза — медленная, тяжелая, упала на подушку и исчезла в белоснежной ткани.

— Спаси… — выдохнула она, глядя на Алису. — Спаси его… Спаси меня…

Алиса рванулась к ней, протянула руки — бесплотные, невидимые — и закричала. Закричала так, как не кричала никогда в жизни. Беззвучно, отчаянно, раздирая горло, которого у нее не было.

Алиса зажмурилась, проваливаясь в черную пустоту, и последнее, что она почувствовала перед тем, как проснуться, — запах. Тот самый. Свечи, ладан и кровь.

Он въелся в нее навсегда.

Алиса проснулась от того, что задохнулась.

Она лежала на лавке в башне, вцепившись руками в шерсть кота, и ее трясло. Лева, разбуженный ее судорогой, недовольно фыркнул, но с колен не слез, только уставился на нее зелеными глазищами: «Чего орешь, спать мешаешь?»

— Тихо, тихо, Левушка, — прошептала она, гладя кота дрожащей рукой. — Это просто сон. Просто страшный сон.

Но она знала, что это не просто сон. Это была память. Настоящая, чужая, кровавая память.

Утопили в тазу. Ребенка утопили в тазу, пока мать была в беспамятстве после родов. А она, Алиса, теперь носит тело этой матери.

Она посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные, в ссадинах. Руки женщины, которая родила и потеряла. Которая умерла от горя и побоев. Которая передала ей, Алисе, эту боль как страшное наследство.

— Я найду их, — сказала она в темноту. — Я найду всех. Старуху. Рыжего. И того, кто приказывал. Даже если он мертв — я найду его могилу и плюну на нее.

Кот лизнул ее руку шершавым языком. Поддержал.

Алиса подняла голову к небу. Звезды все так же равнодушно мигали, чужие, холодные.

— Ты это видела? — спросила она у той, чье тело носила. — Ты знаешь, что я видела? Если ты там, где-то... Прости, что не успела. Я постараюсь, чтобы не зря. Хорошо?

Ветер качнул ветки старой сосны. Или показалось? Или кто-то вздохнул рядом?

Лева насторожил уши, посмотрел в темноту, но не зашипел, не испугался. Значит, никого.

Алиса прижала кота крепче и закрыла глаза. Спать. Надо спать. Завтра будет новый день. И новые дела.

Она не знала, что в этот самый момент, за тридевять земель от Каменного Лога, в богатом особняке столицы, мужчина с холодными серыми глазами перебирал бумаги и наткнулся на имя, которое заставило его отложить перо.

Баронесса Искра фон Эйден, вдова. Место пребывания: поместье Каменный Лог, Северный Удел.

— Жива, — пробормотал он. — Интересно.

Он поднес бумагу к свече, посмотрел, как огонь пожирает уголок, потом бросил лист в камин.

— Лютобор, — сказал он тихо. — Твой брат мертв. Но его вдова... она может стать проблемой. Или решением.

Он усмехнулся своим мыслям и вернулся к работе.

А Алиса спала, свернувшись калачиком на лавке, прижимая к себе кота, и ей больше ничего не снилось. Ночные кошмары отступили, выплеснувшись наружу и оставив после себя только глухую, холодную решимость.

Утро пришло мокрое и злое. Небо затянуло серой ватой, моросил мелкий дождь, от которого не спасал никакой плащ. Алиса продрогла до костей, хотя всю ночь просидела у остатков костра, прижимая к себе Леву.

Кот встретил утро с философским спокойствием: потянулся, зевнул, показав розовый рот с внушительными клыками, и требовательно ткнулся мордой ей в руку.