— Есть хочешь, — поняла Алиса. — Я тоже. Пошли искать этого… Михая.

Михай нашелся сам. Вынырнул из утреннего тумана, хмурый, небритый, с двумя деревянными мисками в руках.

— Завтракать будете? — спросил без предисловий.

В мисках была та же вчерашняя похлебка, разогретая, погустевшая, но все еще съедобная. Алиса схватила миску, как голодный волк, и только через пять минут, когда первая волна голода отступила, заметила, что Михай стоит рядом и смотрит на нее странно.

— Чего? — спросила она с набитым ртом.

— Вы ночью кричали, — сказал он. — Я слышал. Во сне. Слова какие-то непонятные. И плакали.

Алиса поперхнулась. Она отложила миску. Лева, не будь дурак, сунул морду прямо в похлебку, пока никто не видит. Мышей то ловить надо, а тут уже готовое лежит.

— Сны дурацкие снятся, — буркнула Алиса, оттесняя кота от своей порции. — С детства. Привыкай.

— Я-то привыкну, — Михай присел на соседнее бревно. — Вы главное сами привыкайте. А то тут народ суеверный. Услышат — решат, что бесы мучают. Инквизицию накличете.

Алиса замерла.

— Инквизицию?

— А то. У нас тут Северный Удел, конечно, медвежий угол. Но инквизиторы и сюда наведываются. Особенно когда бабы по ночам орут. — Он усмехнулся. — Шучу. Но вообще — потише бы.

Она посмотрела на него внимательно. Он что, предупреждает? Или проверяет?

— Пойдемте. Хотела печь смотреть — пойдем. Только сразу говорю: денег нет, материалов нет, мастеров нет. Одна надежда, что вы колдунья. А если колдунья тогда сожгут, — пожал плечами Михай. — А пока не сожгли — печь почините. Авось успеем хлеба поесть.

Алиса фыркнула. С этим мужиком каши не сваришь — то ли издевается, то ли серьезен, то ли вообще параллельно живет в какой-то своей реальности.

— Веди, — сказала она. — Лева, за мной.

Кот, доедающий остатки похлебки, недовольно мявкнул, но поплелся следом.

Алиса стояла посреди того, что когда-то называлось кухней, и медленно сходила с ума. Не от ужаса — от масштаба катастрофы, которая распахнула ворота в чужую эпоху и стерла грань между реальностью и сном.

Грязь была везде. На полу — многовековой слой утрамбованной земли пополам с золой и чем-то, что лучше было не идентифицировать. По углам — паутина такая плотная, что хоть шторы шей. На единственном столе — массивном дубовом столе, бывшем когда-то гордостью кухни — слои жира, сажи и засохшей крови от разделки мяса. В воздухе висел запах, который мог бы свалить с ног любого, кто привык к ресторанной помойке, но здесь он подменял собой характерный аромат пищи — он был темной симфонией разложения и забытых рецептов.

Лева, зашедший следом, понюхал воздух, чихнул и выразительно посмотрел на Алису: "Ты серьезно? Здесь же готовить? Да тут мыши дохнут от антисанитарии".

Она подошла к столу, провела пальцем по поверхности. Палец утонул в жире.

— Михай! — позвала она. — Стол. Чем его отмыть?

Управляющий возник в проеме, хмурый как туча и посмотрел на нее как на сумасшедшую.

Алиса закрыла глаза. Досчитала до десяти. Открыла.

— Михай, дорогой. Сейчас я скажу страшную вещь. Если на столе, где лежало сырое мясо, остается кровь и жир, в них заводятся... ну, допустим, невидимые твари. Мельче мышей. Они попадают в еду, и люди потом болеют. Или дохнут.

Михай слушал внимательно. Потом спросил:

— Бесы, что ли?

— Какие бесы? — опешила Алиса.

— Ну, невидимые твари. Которые в еду лезут. Бесы. Наши бабы говорят, если еда портится — бесы напортили.

Алиса открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Пусть будут бесы, — сказала она обреченно. — Так вот, чтобы бесы не заводились, стол надо мыть. Горячей водой. С песком. Или с золой. Каждый день. И руки тоже.

— Каждый? — переспросил Михай с ужасом. — Руки?

— Руки перед едой. И после того, как в сортир сходили.

— Барыня, вы это... вы точно не ведьма?

— Точно. Я чистая. В прямом смысле. Давай, зови Флору и еще кого-нибудь. Будем наводить порядок.

Флора пришла с двумя бабами — молчаливыми, подозрительными, с лицами, выражающими глубочайший скептицизм.

Алиса выдала им инвентарь: ведра, тряпки (старые, но чистые), песок, золу.

— Значит так, — сказала она тоном, каким в прошлой жизни инструктировала новых поваров. — Сначала выносим отсюда все, что можно вынести. Утварь, посуду, доски. Потом скоблим стол. Потом пол. Потом стены. Вопросы?

Бабы молчали. Флора переглянулась с подругами.

— А... зачем? — решилась одна, помоложе. — Грязь она грязь и есть. Чего ее скоблить, если новая нарастет?

— Затем, — Алиса набрала воздуха в грудь, — что в грязи живут болезни. Люди болеют и мрут от того, что готовят в грязи. Ясно?

— Это бесы, — авторитетно заявила Флора. — Барыня про бесов говорила.

— Бесы, — согласилась Алиса сквозь зубы. — Именно. Бесы. Чтоб их выгнать — надо мыть. Сильно мыть. Горячей водой.

Бабы оживились. Про бесов было понятно. Против бесов мыться — святое дело.

Через час кухня гудела как улей.

Бабы скребли, мыли, выносили мусор. Алиса руководила процессом, то и дело лезла сама, показывала, как оттирать застарелый жир песком, как выпаривать доски кипятком, как проветривать помещение.

В какой-то момент она заметила, что за ней наблюдают. Мужики, проходившие мимо, останавливались и смотрели, как барыня собственноручно трет пол, стоя на коленях в грязи.

— Бабы, — сказал Пахом, появляясь в дверях с выражением глубокого удивления. — Она че, рехнулась?

— Бесов гоняет, — ответила Флора, не отрываясь от работы. — Чтоб в еде не плодились.

Через пару часов кухня изменилась до неузнаваемости.

Стол — чистый, выскобленный до белизны. Пол — выметен, вымыт, присыпан свежим песком. Стены — без паутины. В углу стояли горшки и плошки, рассортированные по размеру. На полках — травы, связанные в пучки.

— Красота, — сказала Алиса, оглядывая результат.

Бабы стояли сзади и тоже смотрели. В их глазах читалась гордость пополам с недоверием — они это сделали? Они? Такое красивое?

— Завтра, — объявила Алиса, — будем печь чинить. А послезавтра — готовить. Настоящую еду. А пока — все молодцы. Флора, раздай людям по лишней порции похлебки. За работу.

Бабы заулыбались. Работать за еду — это понятно. А то, что в чистоте... может, и правда бесов меньше будет.

— Барыня, а чего это вы нож точите? — спросила Флора, с подозрением глядя, как Алиса водит лезвием по камню, найденному во дворе.

— Чтоб резал, а не мучил, — ответила Алиса, проверяя остроту большим пальцем. — Давайте-ка ваши ножи сюда. Все, что есть.

Флора принесла. Зрелище было печальное: три ножа, два из которых годились только на то, чтоб гвозди забивать, а третий — с щербатым лезвием и шатающейся рукояткой.

Она взяла самый приличный нож, проверила баланс, покачала головой и начала точить. Движения были отработаны до автоматизма: камень под правильным углом, нажим, скольжение, снова проверка.

Флора смотрела как завороженная.

— Вы... вы как будто всю жизнь это делали, барыня.

— Всю жизнь, — усмехнулась Алиса. — Почти.

Закончив с ножами, она оглядела припасы. В кладовой, помимо уже известной репы и вялой моркови, нашлись: мешок гороха твердого, как камешки, несколько связок чеснока (сморщенных, но живых), ягоды сушеные и — о чудо! — пучок какой-то зелени, которую Флора называла "душица", а Алиса опознала как дикий укроп.

— Хорошо, — сказала она, потирая руки. — Будем творить.

Первым делом она занялась горохом.

— Его ж варить до вечера, — удивилась Флора. — Разве что на похлебку, да и то...

— Замачивать надо, — отрезала Алиса. — На ночь. В воде. Тогда разварится быстро. А если добавить соды — вообще за час.

— Соды? — Флора округлила глаза. — Это чего?

— Ну... — Алиса задумалась, как объяснить. — Белая такая пыль. От бесов помогает. — Она махнула рукой. — Ладно, без соды пока. Просто замочим.