Голос. Тихий, но в звенящей тишине трактира разносящийся отчетливо:

— Это она?

— Похоже.

— Дорого дадут?

— Очень.

Она не обернулась. Не замерла. Только пальцы сильнее сжали посох, и тот отозвался теплом — успокаивающим, но и предупреждающим тоже.

В комнате Михай задвинул тяжелый засов. Лютобор проверил окно — узкое, но человек пролезет. Прикинул высоту — второй этаж, внизу сугроб. Вариант.

— Кто это? — спросила Алиса, когда дверь была закрыта, а засов проверен трижды.

Лютобор стоял у стены, прислушиваясь к шагам в коридоре.

— Не знаю, — голос его звучал мрачно. — Но явно не за пивом пришли.

— Рутгер? — Алиса нахмурилась. — Но он же в тюрьме. Приговорен. Сегодня казнь.

— У Рутгера могли остаться люди, — вмешался Михай. — Которые не хотят, чтобы он болтал лишнего перед смертью.

— Или те, кто хотел его освободить, — добавил Лютобор. — Или те, кто просто хочет убрать свидетелей, чтобы замести следы.

Алиса сжала посох. Тот отозвался теплом — сильнее, чем обычно. Будто тоже готовился.

— И что делать?

— Сидеть тихо, — Лютобор опустился на лавку у двери, положив арбалет на колени. — До утра. А утром — рванем так, что только снег засвистит.

— А если они полезут ночью?

Лютобор усмехнулся. Усмешка вышла невеселой, но твердой.

— Пусть попробуют.

Лева сидел у двери, не отрывая взгляда от щели между досками. Из его горла вырывалось тихое, вибрирующее рычание — такое низкое, что, казалось, оно звучало не в ушах, а где-то в груди, в самых глубинах.

Ночь обещала быть долгой.

За окном завывал ветер. В коридоре изредка скрипели половицы — кто-то ходил, останавливался, снова ходил. Алиса считала шаги. Десять туда, десять обратно. Караулили.

Посох в ее руках пульсировал ровно, успокаивающе. Но где-то глубоко внутри, в самой сердцевине, росло странное чувство — не страх, не злость, а предвкушение.

Они думали, что она жертва. Они думали, что она слабая. Они думали, что ночь и темнота — их союзники.

Они ошибались.

— Лева, — шепнула Алиса. — Если что — ты знаешь, что делать.

Кот повернул голову, посмотрел на нее своими желтыми глазами и коротко, одобрительно муркнул.

Он знал.

Утро выдалось морозное, ясное.

Из трактира они выскользнули затемно, пока троица подозрительных мужиков дрыхла в общем зале, раскинувшись на лавках и храпя на все лады. Лютобор сунул хозяину монету, чтоб молчал, и они выехали.

Лева всю дорогу спал на коленях у Алисы, изредка подергивая ухом, но не просыпаясь. Видно, чуял — опасность отстала.

К полудню показались знакомые места.

Алиса смотрела на лес, на поля, на повороты дороги и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Дом. Она едет домой. В Каменный Лог. В эту дыру, в эти развалины, в эту грязь. И улыбалась как дура.

— Что? — спросил Михай, заметив ее лицо.

— Ничего. Хорошо просто.

Он кивнул, понимающе.

Лютобор ехал молча, но видно было, что он напряжен. Для него это было возвращение в места, где прошло детство. С братом, которого убили. С воспоминаниями, которые лучше бы забыть.

— Держись, — сказала ему Алиса. — Там теперь по-другому.

— Надеюсь, — ответил он.

За поворотом показался Каменный Лог.

Алиса ахнула.

Она ожидала увидеть то же, что оставила недели назад — покосившийся частокол, который держался на честном слове, унылые крыши, серые от времени, баб в обносках у колодца, тощих коз, обгладывающих кору с единственной выжившей яблони. Она готовилась к этому зрелищу, настраивала себя на привычную картину запустения, с которым еще предстоит бороться.

Но то, что открылось глазам, заставило ее замереть, забыв, как дышать.

Частокол стоял новый.

Высокий, из свежих, еще золотистых бревен, с острыми верхушками, которые, казалось, царапали низкое зимнее небо. По углам — башенки, маленькие, аккуратные, с бойницами, из которых, Алиса не сомневалась, торчат стволы самострелов. Ворота — массивные, окованные железом, с тяжелым засовом, который сейчас был отодвинут.

За частоколом виднелись крыши. Новые. Четыре, пять — нет, шесть! Шесть свежих срубов, сложенных из пахучей сосны, с аккуратными трубами, из которых валил густой, уютный дым. Людей у ворот толпилось столько, сколько Алиса никогда здесь не видела — казалось, вся деревня высыпала встречать.

— Ни хрена себе, — выдохнул Михай.

Он стоял рядом, открыв рот, и в глазах его, всегда хмурых и настороженных, плескалось такое изумление, что Алиса невольно рассмеялась.

— Флора постаралась, — сказала она, и в голосе ее звенела гордость. — И Спиридон. И Пахом. И все они.

Лютобор присвистнул:

— Да вы тут целое княжество отгрохали, баронесса. Пока мы по столицам мотались.

— Не я, — поправила Алиса. — Они. Без меня.

И это было правдой. Она уехала, оставив им только веру — в то, что можно жить иначе. И они сделали. Сами.

Ворота распахнулись настежь.

И народ хлынул наружу.

Флора бежала впереди всех — растрепанная, раскрасневшаяся, в новом, чистом платке, который она, видимо, надела специально для встречи. Руки ее были раскинуты, как у птицы, готовой взлететь, а по щекам текли слезы — крупные, частые, счастливые.

— Барыня! — заорала она так, что, казалось, в лесу птицы с перепугу попадали с веток. — Барыня! Живая! Вернулась!

Она повисла на Алисе, обхватила за шею, прижалась мокрой щекой, трясясь в рыданиях.

— А мы тут... а мы... ой, не могу! Думали, убьют вас там! Думали, не свидимся больше!

— Тише, тише, — Алиса обнимала ее, гладила по спине, чувствуя, как сама готова разреветься. — Все хорошо. Вернулась. Живая. Все хорошо.

Флора оторвалась от нее, шмыгнула носом, утерлась рукавом и вдруг улыбнулась — широко, счастливо, по-детски.

— А мы тут... вы посмотрите только! Вы посмотрите, что мы сделали!

Пахом подошел следом — важный, бородатый, в новом полушубке. Остановился в двух шагах, снял шапку и поклонился в пояс. Низко, по-старинному, от души.

— Барыня, — сказал он, и голос его, обычно грубый и насмешливый, дрожал. — Мы это... все сделали, как вы велели. Частокол новый, дома поставили, запасы... — Он махнул рукой в сторону деревни. — Вон, Спиридон наковал столько, что девать некуда. Всю зиму теперь с инструментом.

Спиридон стоял чуть поодаль — хмурый, как всегда, с дикой бородищей и глазами, которые еще недавно были пустыми. Но сейчас в них горел огонь. Живой, теплый, настоящий. Губы его кривились в улыбке — кривой, смущенной, но счастливой.

— Барыня, — буркнул он, пряча глаза. — Посох у вас... того... красивый.

Алиса рассмеялась. Подошла к нему, взяла за руку — огромную, в мозолях, в саже.

— Спасибо тебе, Спиридон. За все.

Он смутился еще больше, засопел, но руку не отнял.

А народ все подходил. Бабы в новых платках, мужики в подшитых тулупах, дети — чистые, румяные, с любопытством глазеющие на барыню с посохом и на огромного кота, который вылез из саней и теперь важно вышагивал по снегу, принимая восхищенные взгляды как должное.

— Лева-то! — закричал кто-то. — Лева вернулся! Здоровый какой!

Кот величественно повел ухом — мол, да, я вернулся, можете радоваться.

Алиса оглядела деревню.

Новые дома. Крепкий частокол. Дым из труб. Люди в чистой одежде. И на всех лицах — не прежняя, затравленная обреченность, а гордость. Они сделали это. Сами.

За поворотом, за новыми постройками, виднелась башня. Старая, почерневшая, но — Алиса пригляделась — в ней что-то изменилось. Окна? Да, окна! В башне появились новые рамы, а кое-где даже стекла — настоящие, мутные, пузырчатые, но стекла! И крыша — крыша была залатана.

— Вы и до башни добрались? — спросила она изумленно.

— А как же! — Флора всплеснула руками. — Спиридон леса наставил, мужики лазали, чинили. Крышу перекрыли, окна вставили, печь... печь пока не сложили, ждали вас. Спиридон говорит: «Барыня сама должна печь закладывать, она теперь хранительница».