— Не жалеете? — спросил он вдруг, не оборачиваясь.

Голос его прозвучал глухо — то ли от мороза, то ли от чего-то другого, что он не хотел показывать.

— О чем?

— О столице. — Он чуть повернул голову, покосился на нее. — Там можно было остаться. Дом, деньги, влияние. Вас бы приняли. После суда, после чуда с посохом — вы теперь знаменитость. Люди бы к вам потянулись.

Алиса усмехнулась. Усмешка вышла невеселой, но честной.

— Приняли бы, — сказала она. — Как диковинного зверя. Смотреть, тыкать пальцем, ждать, когда я сделаю что-нибудь этакое. А как только надоест — забыть. Нет уж.

— А если бы Влад предложил остаться?

Вопрос повис в морозном воздухе, как маленькое облачко пара.

Алиса почувствовала, как Лева на коленях напрягся. Кот всегда чувствовал, когда речь заходила о важном.

— Влад — инквизитор, — сказала она после паузы. — У него работа. Долг. Служба. У меня — жизнь. Это разные вещи.

— Разные, — согласился Лютобор, но в голосе его проскользнуло что-то — недоверие? Сомнение? — И все же он на вас смотрит... не как на работу.

Алиса промолчала. Она тоже это видела. Тот взгляд в молельне, когда он сказал: «Вы другая». Дрожь в голосе, когда он подтверждал ее правоту в суде. То, как он вышел на крыльцо проводить их — и стоял, пока сани не скрылись из виду.

Но вслух она сказала другое:

— Мало ли, кто на кого как смотрит. Важно, кто рядом, когда припечет.

Лютобор хмыкнул. Дернул вожжу, правя лошадей чуть левее, объезжая сугроб.

— А ты? — спросила Алиса прямо. Повернулась к нему всем корпусом, заглянула в лицо. — Чего ты хочешь, Лютобор? Зачем с нами едешь?

Он молчал долго.

Так долго, что Алиса уже решила — не ответит. Лошади бежали ровно, сани поскрипывали, ветер свистел. Лева на коленях зевнул, показав розовый язык и острые клыки, и снова уткнулся носом в тулуп.

— Не знаю, — признался он наконец.

Голос его звучал глухо, но в этой глухоте не было защиты — была честность. Редкая, почти болезненная.

— Хотел бы сказать, что из чувства долга. Или вины. Или чтобы защищать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Но врать себе — плохо кончишь. Я пробовал. Не помогает.

— А не врешь?

— А не вру — просто не знаю. — Он повернулся к ней, и Алиса увидела в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Усталость? Тоску? Надежду? — Дома у меня нет. Жены нет. Детей нет. Дела... дела можно вести откуда угодно. Из столицы, из Лога, из леса — неважно.

Он помолчал, глядя на дорогу.

— А вы... — начал и запнулся. Поправился: — Ты первая за много лет, кто не смотрит на меня как на кошелек с деньгами или как на врага.

— И как же я на тебя смотрю?

Он встретил ее взгляд. Прямо, открыто, без тени насмешки.

— Как на человека, — сказал он тихо. — Странно, да?

Алиса молчала.

Сердце ее стукнуло раз, другой — и забилось ровнее. Она смотрела на этого большого, сильного мужчину, который только что признался в самом страшном — в том, что он просто человек. Со своей болью, со своей пустотой, со своей надеждой.

— Не странно, — сказала она наконец. — Нормально. По-человечески.

Лютобор усмехнулся. На этот раз усмешка вышла теплее.

— Ну, значит, буду учиться быть человеком. В Каменном Логе. Годится?

— Годится, — кивнула Алиса.

Лева на коленях вдруг поднял голову, посмотрел на Лютобора, потом на Алису, потом снова на Лютобора — и коротко, одобрительно муркнул. Мол, принимается кандидатура.

Лютобор рассмеялся — впервые за все время, что Алиса его знала. Смех у него оказался хороший, теплый, заразительный.

— Ну, раз кот благословил, значит, судьба, — сказал он, все еще улыбаясь.

— Судьба, — согласилась Алиса. И улыбнулась в ответ.

Солнце поднималось выше. Снег искрился так, что глазам было больно. Лес по сторонам дороги расступался, открывая далекие холмы, на которых уже угадывались очертания Каменного Лога.

Дом был близко.

А рядом были те, кто стал домом.

Лева, урчащий на коленях. Лютобор, правящий лошадьми с новой, непривычной улыбкой на лице. И посох, теплый и живой, напоминающий, что чудеса случаются.

— Эй, — вдруг сказал Лютобор. — А что там Влад? Не жалеешь, что не попрощалась как следует?

Алиса посмотрела назад, туда, где уже ничего не было видно, кроме бесконечной снежной равнины.

— Попрощалась, — сказала она. — И он знает. Если надо будет — найдет.

— Найдет, — согласился Лютобор. — Такие, как он, всегда находят.

— Такие, как он?

— Которые смотрят не на тело, а на душу.

Алиса промолчала. Но внутри шевельнулось что-то теплое — не от посоха, от другого. От понимания, что в этом мире у нее есть не только враги, но и те, кто готов идти за ней. И те, кто будет ждать.

Лева зевнул, потянулся и снова уткнулся носом в тулуп.

Тот самый трактир.

— Опять? — спросил Михай, разминая затекшие плечи.

— Дальше не доедем, темно, — отозвался Лютобор. — Заночуем, утром дальше.

Они вошли внутрь.

В трактире было людно. За длинными столами сидели мужики, пили, ели, громко разговаривали. У печи грелся тот самый старик с собакой. Хозяин — красномордый, с хитрыми глазками — узнал их, замер.

— Господа! — всплеснул он руками. — Снова к нам? Рады, рады! Проходите, лучшие места!

— Пиво, ужин, две комнаты, — коротко бросил Лютобор. — И чтоб тихо было.

— Все сделаем!

Они сели за стол в углу. Лева спрыгнул с рук и сразу направился к соседнему столу, где сидели трое — те самые, что в прошлый раз.

— О, кошак вернулся! — заржал здоровяк. — Иди сюда, жрать будешь?

Лева величественно принял кусок мяса, уселся рядом с мужиками и принялся трапезничать, как будто так и надо.

— А кот у вас, госпожа, — сказал здоровяк, поднимая кружку, — уважаемый. Мы его помним. Он нас тогда напугал до усрачки. Думали, бес вселился.

— Может, и вселился, — усмехнулась Алиса.

Мужики переглянулись, потом заржали.

— Хорошая госпожа! — объявил здоровяк. — С юмором! Уважаем!

— У вас сегодня многолюдно, — заметил Лютобор, оглядывая зал.

— А, — хозяин махнул тряпкой. — Купцы с севера приехали, обозом. Завтра дальше пойдут.

Она пила пиво, слушала гул голосов, смотрела на Леву, который уже переселился на лавку к здоровяку и довольно щурился. Лева вдруг перестал жевать. Кот замер с куском мяса в пасти, уставившись куда-то в сторону входа. Глаза его — желтые, немигающие — стали похожи на два маленьких солнца, в которых не было ни тепла, ни спокойствия. Только настороженность. Только ожидание.

Алиса проследила за его взглядом.

Дверь трактира открылась, впустив клуб морозного пара и троих мужиков в промерзших тулупах. Обычные, на первый взгляд, лица — красные с холода, глаза слезятся, руки тянутся к печи. Затопали, отряхиваясь, заказали пива, сели у двери, грели ладони о кружки.

Слишком обычные.

Лева не сводил с них глаз.

— Что? — шепнула Алиса, склонившись к коту.

Кот медленно повернул голову. В его взгляде читалось то, что она уже научилась понимать без слов: опасность. Рядом. Близко.

— Валим, — сказал Михай, отставляя кружку. Голос его звучал ровно, но рука уже легла на рукоять ножа. — Сейчас.

— А ужин? — Лютобор еще не понял.

— Лева сказал.

Лютобор посмотрел на кота. На мужиков у двери. На Алису, побелевшую, но спокойную. Кивнул. Спорить с котом, который спас им жизнь уже дважды, было глупо.

— Хозяин! — крикнул он через зал, поднимаясь. — Мы в комнаты. Ужин туда принеси. И погорячее.

— Как скажете, господин! — отозвался трактирщик, даже не обернувшись — он привык, что господа предпочитают есть отдельно.

Они поднялись неторопливо, стараясь не выдать спешки. Михай прикрывал Алису сзади, Лютобор шел первым, готовый в любой момент выхватить меч. Лева скользнул следом, бесшумный, как тень.

Уже на лестнице, когда нога коснулась первой ступени, Алиса услышала.