— Мед, — сказал он негромко, и в голосе прорезалось удивление. — Старый. Еще бабка прошлого барона ставила меды. Говорят, до ста лет хранятся. И не портятся. Целый погребок с медовыми горшками – это нужная находка.

Внутри Алисы что-то дрогнуло. Маленький, теплый огонек, которого она не чувствовала с того самого момента, как ступила на эту разбитую дорогу.

— Открывай, — сказала она тихо, но твердо.

Он поднял на нее глаза. Взгляд уже не тот — не усталый, не отстраненный. В нем проступило живое, острое любопытство.

— Мед — это сахар. А сахар — это сила. Брага, лепешки, или просто так, чтобы чувствовать, что мы не сдохли. — Она кивнула на горшок. — Открывай, Михай.

Он смотрел на нее еще мгновение, словно видел впервые. Потом коротко хмыкнул — и принялся ломать воск.

Алиса перевела дух и погладила Леву. Кот терся о ногу, довольно щурясь, — требовал законную долю за находку.

Вечер опустился на Каменный Лог быстро и неприветливо. Серые сумерки выползли из леса, затянули небо, и сразу стало холодно. Алиса сидела на бревне у костра, который Михай развел посреди двора, и с ужасом смотрела на то, что местные называли «ужином».

В котле, подвешенном над костром, булькало нечто. Серо-бурое, бесформенное, оно пузырилось и плевалось, наполняя вечерний воздух ароматом, от которого Лева, присевший рядом с Алисой, демонстративно отвернулся. Кот задрал морду к небу и принялся вылизывать лапу с таким выражением, будто его, потомственного аристократа, оскорбили до глубины души. Пахло мокрой землей, прелой травой и безысходностью.

Алиса заглянула в котел. Варево булькнуло в ответ.

— Это… — Она подбирала слово осторожно, будто шла по минному полю. — Что?

Михай пожал плечами, палкой помешивая содержимое. В серых сумерках его лицо казалось вырезанным из камня.

— Рукень. Вода. Соль. Трава — для запаху.

— Для запаху, — эхом отозвалась Алиса, глядя, как в мутной жиже всплывает и тонет что-то, чему лучше бы оставаться на дне. — А мясо?

— Мясо? — Он усмехнулся, обнажив желтоватые зубы. — По праздникам. Если курица сдохнет. Или соседская собака забежит.

Алиса моргнула.

Собака. Та самая, тощая, что лениво гавкнула при их появлении. Она представила ее в этом котле. Представила — и тут же пожалела, что у нее вообще есть воображение.

— Соседская… — Она сглотнула. — Вы серьезно?

— А чего ей зря пропадать? — Михай смотрел на нее с недоумением, будто она спросила, зачем солнце встает по утрам. — Жрать-то охота.

Алиса закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. В голове пронеслось: «Средневековье. Ты в средневековье. Здесь едят собак. Смирись». Но внутренний голос, воспитанный на ресторанных меню и органической еде, истерично взвизгнул и забился в угол.

— Ладно, — сказала она вслух, открывая глаза. Решительно. Почти зло. — Давай палку. Палку, говорю. Буду учить тебя готовить. Варить. Создавать шедевры кулинарного искусства из того, что есть. — Она окинула взглядом его мешок. — Что там?

Он порылся, выкладывая на траву скудные трофеи. Репа — ведро, мелкая, мытая кое-как. Соль в тряпице. Лук — три сморщенные головки. Что-то напоминающее морковь — несколько штук, старая, дряблая, с темными ходами, оставленными червями.

— А мед? — Она вспомнила горшок, найденный в погребе. — Тот мед. Неси.

Он принес. Алиса сковырнула воск, понюхала. Темный, густой, с запахом трав и смолы — настоящий, старый, дикий. Такой мед мог храниться веками. И вытащить их из задницы — тоже мог.

— Грибы? — спросила она, запечатывая горшок обратно.

— В лесу есть. — Михай кивнул в сторону чернеющей стены деревьев. — Темно уже. Не пойдем.

— Завтра пойдем. — Алиса поднялась, отряхнула колени. — А пока… чисти репу.

Он хмыкнул, но подчинился. Алиса наблюдала, как его нож неуклюже срезает кожуру толстыми ломтями, и молчала. Потом взяла лук. Чистила сама, мелко, почти прозрачно, чувствуя, как щиплет глаза. Михай рядом шмыгал носом, и она не удержалась:

— Что, неженка, слезы? Репку чистил — молодец, а лук — слабо?

Он только фыркнул, вытирая глаза рукавом.

Морковь Алиса осмотрела придирчиво. Червяков — в сторону, морковь — в воду. Потом решительно сняла котел с огня, выплеснула мутное варево прямо в грязь.

Михай охнул, будто она вылила его кровь. Лева, напротив, одобрительно муркнул, проводив взглядом исчезающую в земле баланду.

— Воды, — коротко бросила Алиса. — Чистой. Из родника тащи.

Он таскал, она командовала. Вода, котел на огонь, лук — на сухое дно, поджариться без масла, пока не запахнет. Морковь следом, потом репа. Залить водой. Посолить.

Михай стоял рядом, завороженно глядя на то, что происходило в котле. Пахло уже не безысходностью. Пахло едой.

— А мясо? — спросил он с надеждой.

— Нет мяса. — Алиса не обернулась. — Но будет вкусно.

Она сунула руку за пазуху и вытащила пучок травы, сорванный по дороге — незаметно, на всякий случай. Чабрец. Дикий, пахучий, цепкий. Бросила в котел, помешала.

— Это что? — Михай смотрел на нее подозрительно, даже испуганно.

— Это чтобы вкусно пахло. — Алиса подняла на него взгляд. В отблесках костра ее глаза блестели странным, чужим светом. — Не бойся. Не ядовито.

Он молчал. Смотрел, как она колдует над котлом, как тонкие пальцы ловко управляются с палкой-мешалкой, как тени пляшут на ее лице. И в этом взгляде было что-то новое. Не усталость, не недоверие. Почти благоговение.

Алиса поймала этот взгляд и усмехнулась про себя. Пятнадцать лет ресторанной кухни. Пятнадцать лет, когда она могла превратить горсть мусора в конфетку. Кто ж знал, что это умение станет единственным, что у нее останется? Что вместо звезд Мишлен теперь будет костер и котел, а вместо благодарных гостей — хромой мужик и странный кот?

Она помешала варево. Оно дышало паром, пахло луком и чабрецом, и в этом запахе ей вдруг почудилось что-то родное. Домашнее.

— Скоро поспеет, — сказала она негромко. — Садись. И ложку найди.

Михай сел. Рядом, на траву, не сводя с нее глаз. Лева, устав презирать все вокруг, подобрался ближе и уставился в котел с неожиданным интересом.

Ночь обступила их плотной стеной, но костер горел ярко, и в круге его света было почти уютно. Через полчаса по двору поплыл такой запах, что сначала прибежал Лева и уселся у костра с видом оскорбленного достоинства, который сменился настороженным любопытством, а потом из темноты начали выходить люди.

Первым появился тот самый мужик с вилами, что плевал под ноги днем, — он остановился поодаль, принюхиваясь, точно дикий зверь, вышедший к воде. За ним вышла баба с ребенком на руках: мальчишка хныкал, мать его укачивала, а сама не сводила глаз с котла. Потом подтянулись еще двое, потом еще — тени сгущались вокруг костра, но никто не решался подойти ближе.

Алиса делала вид, что не замечает их. Она помешивала варево, пробовала, добавляла щепотку меда, снова пробовала, и каждый раз внутри нее вспыхивало маленькое торжество: она еще не забыла, она еще умеет. Пальцы помнили, глаза помнили, даже нюх — и тот работал как в лучшие годы, вылавливая тонкие оттенки, которые надо было поправить щепоткой соли или каплей меда.

— Готово, — сказала она наконец, отставляя палку. — Черпак есть?

Михай молча протянул деревянную поварешку — темную от времени, но чистую, выскобленную добела.

Алиса зачерпнула, подула, попробовала и закрыла глаза. Господи, как же этого не хватало. Горячей еды. Настоящей. Вкусной. Даже без мяса, даже на одной воде и репе — это было нечто иное, чем то, что они ели до сих пор. Это было возвращение к себе.

— Попробуй, — она протянула черпак Михаю.

Он взял его с какой-то странной осторожностью, будто в руках у него оказалась не похлебка, а нечто хрупкое и драгоценное. Дунул, отхлебнул — и замер. Алиса видела, как дернулся кадык, как нахмурились брови, словно он пытался понять, не обманывают ли его вкусовые рецепторы.