Михай смотрел на нее долго. Потом перевел взгляд на Леву, который уже почти растворился в блаженном сне у него на коленях. Потом снова на нее.

— Странные у вас места, — сказал он просто. Без осуждения, без насмешки. Просто констатировал факт.

— Странные, — согласилась Алиса. — Далеко отсюда. И не попасть туда больше никогда.

Тишина повисла между ними — не тяжелая, не напряженная. Такая, в которой можно было просто сидеть и смотреть, как поднимается солнце, как тает иней на траве, как просыпается двор.

Лева заворочался, перевернулся на спину, подставляя пузо несуществующему солнцу. Михай машинально почесал его, и кот заурчал так, что, казалось, вибрация передавалась через бревна крыльца, через землю, до самого леса.

Они вернулись на третий день.

Алиса как раз сидела на крыльце с Флорой — чинили сети, грелись на скупом октябрьском солнышке, перекидывались редкими словами. Флора вообще была неразговорчивая, но за три дня привыкла к барыне и уже не косилась волком.

Лева ловил мышей в прошлогодней соломе — выпрыгивал оттуда столбом, встряхивался и снова нырял. Зрелище завораживающее.

— Едут, — вдруг сказала Флора. — Живые, — добавила Флора, и в голосе ее впервые за три дня прорезалось что-то человеческое.

Алиса подняла голову. Со стороны леса по дороге тянулась вереница — люди, лошади, волокуши с поклажей.

Первым шел Михай. Уставший, злой, грязный, но целый. За ним — Спиридон, тащил на плече что-то большое, замотанное в мешковину. Пахом и остальные вели лошадей, нагруженных тушами.

И тут Алиса увидела. На волокушах лежали два оленя. Крупные, лесные, с ветвистыми рогами. И кабан — черный, щетинистый, страшный даже мертвый. Связка с кролами – штук пять.

— Ни хрена себе, — выдохнула она.

Михай подошел, остановился в двух шагах. Глаза красные, небритый, от него пахло лесом, потом и кровью.

— Трое суток по лесу бродили, — сказал он хрипло. — Выследили. Спиридон кабана завалил — один на один, с рогатиной. Оленей мы вместе. Белок еще два десятка отстреляли.

— Раненые есть? — спросила Алиса деловито.

— Царапины. У Спиридона плечо задето, кабан клыком полоснул. Пустяк.

Спиридон подошел, неохотно стянул рубаху. На плече краснела глубокая ссадина — не опасная, но грязная.

— В избу, — скомандовала Алиса. — Флора, воды горячей! Травы у меня есть, Велена давала. Промыть надо, пока заражения не пошло.

Спиридон хотел возразить, но она так глянула, что он молча поплелся к избе.

Мужики заулыбались — барыня командует, а Спиридон, медведь медведем, подчиняется. Хорошо.

— Мясо где хранить? — спросила Алиса у Михая.

— В погребе. У нас погреб есть, старый, под башней. Там холодно, не испортится.

— Тащите. Я потом приду, посмотрю. Сначала раны, потом еда.

Спиридон сидел на лавке в избе Михая, морщился, но терпел. Алиса промывала его плечо настоем трав — Велена учила, что зверобой и подорожник заживляют лучше любой химии. Воняло травой и немного спиртом — самогон у Феклы нашелся, для дезинфекции.

Михай, стоявший в дверях, усмехнулся.

— У вас бабка, видать, великая женщина была, — сказал он. — И готовить учила, и лечить, и командовать.

Спиридона зашили, замотали чистой тряпицей, накормили похлебкой и отправили спать в свою кузню. Мужики разобрали мясо, утащили в погреб. Флора ушла к себе, унося краюху хлеба для детей.

К вечеру все устали так, что сил не было говорить.

Алиса сидела на крыльце Михайловой избы, смотрела на закат. Лева, наглый, с полным брюхом (ему перепало оленьих обрезков), дрых на коленях.

Михай вышел, сел рядом на ступеньку. Молчал долго, потом сказал:

— В башне у вас печи нет, от камина сейчас мало толку, — добавил Михай. Помолчал. — Замерзнете. К холоду нельзя привыкнуть. К холоду можно только согреться или одеться. А одеваться нечем.

Он встал, открыл дверь в избу, шагнул внутрь. Алиса слышала, как он там возится, двигает что-то. Потом вышел с охапкой тряпья.

— Вот, — бросил ей на колени поверх кота. Лева возмущенно бухнул, но не слез. — Тулуп старый, бараний. Мой. Носите пока.

Он постоял, глядя куда-то в темноту. Потом обернулся:

— Слушайте, барыня... Перебирайтесь сюда. В избу. Замерзнете в башне, и все дела — коту хвост. А здесь печь, тепло. Я на лавке в кухне лягу, вы на кровати в комнате. Лева где хочет, он наглый. Места хватит. А как левое крыло отремонтируем, да камины там выправим, так и поселитесь в комнатах.

Алиса подняла на него глаза. Он смотрел спокойно, без тени того, что можно было бы назвать "намеком". Просто предлагал решение.

— Это неприлично, — сказала она для порядка.

— Кому? — усмехнулся Михай. — Крестьянам? Так они сами вповалку спят, всей семьей на печи. Им наш с вами расклад — тьфу. Спиридону? Он вообще мужик, ему плевать. Рутгеру? А Рутгеру мы не скажем. Да и не сунется он ночью в деревню.

Алиса молчала. Лева поднял голову, посмотрел на нее — иди, мол, не дури.

Через полчаса Алиса сидела на кровати в избе Михая и смотрела, как он возится у печи. Подкидывает дрова, поправляет уголек, вешает котелок с водой.

В избе было тепло и чисто. Стол, лавка, печь огромная, шкаф, рундук для спанья (Михаева лежанка), за стеной собственно кровать — топчан, застеленный овчинами. На стенах — полки с плошками, связки трав, старый лук.

Лева уже освоился — забрался на печь и дрых там, свесив хвост.

Алиса взяла кружку чая, обхватила ладонями. Тепло разливалось по пальцам, по рукам, по всему телу. Она вдруг поняла, что замерзала все эти дни. Каждую ночь. Каждое утро. И только сейчас, сидя у печи, с горячим чаем в руках, начала оттаивать.

Он сидел напротив, глядел в свою кружку. Помолчал, потом спросил:

— А что вы там, в башне, по ночам кричали? Я слышал иногда. Слова непонятные. И плакали. Не по-нашему плакали.

Алиса замерла.

— Сны, — сказала она. — Дурацкие сны. Про то, чего не вернуть.

Михай кивнул, будто понял. Может, и правда понял.

— У меня тоже бывает, — сказал он. — Про войну. Про то, как ногу пробили. Иногда проснусь — и лежу, думаю, зачем я вообще живой остался.

Алиса посмотрела на него. Шрам через бровь, глаза усталые, но не пустые. Руки в мозолях, на столе лежат — спокойные, сильные.

— Ты хороший, Михай, — сказала она просто.

— Я разный, — ответил он. — Вы просто меня плохо знаете.

Лева на печи вздохнул во сне и перевернулся на другой бок.

Алиса допила чай, ушла в комнату, забралась на кровать, укрылась тулупом. Михай погасил лучину, лег на свою лавку.

В темноте было слышно, как потрескивают дрова в печи, как сопит кот, как дышит человек на другом конце избы.

И она заснула. Впервые за долгое время — тепло, сытно и не одна.

РЕЛИГИЯ В ЭРДАРИИ

Вера в Двуединого

Суть веры:

Мир создан Двуединым — богом, у которого две ипостаси:

1.       Светлый Лик (Дажь) — бог жизни, тепла, урожая, деторождения, добра. К нему обращаются с просьбами о хлебе, здоровье, удаче.

2.       Темный Лик (Мор) — бог смерти, зимы, болезней, справедливого воздаяния. Его не просят — его задабривают. Чтобы он не забрал лишнего.

Важно: Это не два разных бога, а один. Как день и ночь, лето и зима. Нельзя поклоняться только светлому — Темный обидится и нашлет мор. Нельзя забывать и о Темном — без него нет цикла жизни.

Храмы и служители:

•       Храмы называются Капища. Строятся обычно на возвышенностях или в священных рощах.

•       Служители — жрецы (мужчины и женщины). Делятся на "белых" (служат Светлому Лику) и "черных" (служат Темному). Но черные — не злые, они просто проводники смерти, они помогают умирать, отпевают, следят за погребальными обрядами.