Алиса шагнула за ней.

У порога она остановилась на мгновение. Посмотрела на Спиридона. Тот встретил ее взгляд — и вдруг кивнул. Коротко, по-мужски. Мол, справишься. Я знаю.

Лева проскользнул следом, бесшумный, как тень. Он не остался снаружи — пошел с ней.

Дверь открылась.

Внутри было темно, душно и пахло потом, страхом и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным, от чего у Алисы свело скулы. В углу, на широкой лавке, лежали трое детей. Самому старшему было лет пять, младший — еще младенец, завернутый в тряпье. Алиса смотрела на детей. Обычная простуда, перешедшая в воспаление легких? Или что-то заразное? Здесь, без лекарств, без антибиотиков, без врачей — смертный приговор.

Мать сидела рядом на полу. Не плакала — просто сидела, глядя перед собой остановившимися глазами. Она уже перестала бороться. Она уже сдалась.

Отец стоял у стены, вцепившись руками в косяк так, что костяшки побелели. Он смотрел на детей и молчал. Но в этом молчании было столько боли, что Алиса пошатнулась.

— Выйдите все, — сказала она тихо. — Все. Кроме кота.

Фекла открыла рот, хотела возразить, но Алиса подняла руку. Люди вышли. Дверь закрылась. Алиса подошла к лавке.

Дети метались в жару. Личико старшего было красным, потным, губы потрескались, дыхание вырывалось со свистом. Средний — девочка лет трех — скулила тонко, жалобно, выгибалась на подушках. Младенец не двигался вообще. Просто лежал, и Алиса не могла понять, дышит ли он еще.

Посох в ее руках вспыхнул, засветился. Свет был мягкий, теплый, золотистый. Он залил комнату, обволок детей, проник в них, как вода впитывается в сухую землю.

Алиса чувствовала, как из нее уходит сила. Не больно — странно, будто кровь переливают. Но вместе с уходящей силой приходило что-то другое — знание. Она видела, как внутри детей успокаивается жар, как спадает отек, как выравнивается дыхание.

Свет залил комнату — мягкий, теплый, живой.

— Помоги, — прошептала Алиса, обращаясь не к богу, не к хранителям, не к кому-то вовне. К посоху. К силе внутри себя. К той, что выбрала жизнь.

Посох отозвался.

Тепло хлынуло из него в руку, из руки — в грудь, из груди — в кончики пальцев. Алиса протянула ладонь к старшему мальчику. Не касаясь — просто держала руку над его лбом.

Жар отдавал в ладонь — такой сильный, что, казалось, кожа сейчас вспыхнет. Но вместе с жаром Алиса почувствовала другое. Болезнь. Темную, липкую, живую. Она сидела в легких, в горле, в крови — и не хотела уходить.

— Уходи, — шепнула Алиса.

И свет хлынул сильнее.

Он заполнил комнату, залил углы, проник в каждую щель. Лева сидел у двери, не шевелясь, и глаза его горели зеленым огнем.

Мальчик вздохнул. Глубоко, ровно, без свиста.

Потом открыл глаза.

Посмотрел на Алису мутным, непонимающим взглядом — и вдруг улыбнулся.

— Тетя... красивая... — прошептал он и снова провалился в сон. Но сон уже был здоровым — обычным детским сном, без метаний, без хрипов, без жара.

Алиса перевела дыхание. В глазах потемнело, ноги стали ватными, но она заставила себя шагнуть к девочке.

Та уже не скулила — смотрела на нее огромными глазами, в которых плескалось изумление.

— Спи, маленькая, — Алиса провела рукой над ее головой, и свет снова полился, забирая болезнь, унося жар, оставляя только усталость и здоровье.

Девочка зевнула и закрыла глаза.

Младенец.

Алиса подошла к нему с замиранием сердца. Он лежал так тихо, так неподвижно, что она боялась дотронуться. Но посох пульсировал ровно — не тревожно, а спокойно.

Она положила руку на крошечную грудь.

Толчок. Еще один. Сердце билось — слабо, но билось. Свет хлынул в последний раз — и погас.

Посох в руке потускнел, стал обычным деревом. Теплым, но не светящимся. Алиса покачнулась и чуть не упала — силы кончились, будто их выпили до дна.

Алиса открыла дверь.

— Живы, — кивнула Алиса. — Все трое.

Толпа взорвалась криками. Кто-то молился, кто-то плакал, кто-то смеялся. Мать повисла на шее у мужа, который наконец-то ожил, задвигался, задышал.

Алиса вышла на крыльцо.

Ноги подкашивались, руки дрожали, в голове гудело. Но на душе было светло — так светло, как не было никогда.

Лева сел рядом, прижался теплым боком.

Алиса смотрела на этих людей — своих людей — и чувствовала, как внутри растет что-то новое. Не просто надежда. Уверенность. Сила. Знание.

Она — хранительница. И она справится.

Мать влетела первой, замерла, увидев детей. Потом взвизгнула, кинулась к ним, затискала, зацеловала.

— Живы... живы... Господи, Двуединый, спасибо...

Отец стоял в дверях, смотрел на Алису. В глазах его было что-то странное. Не благодарность — страх пополам с благоговением.

— Вы... — начал он. — Вы как это?

— Травы, — коротко ответила Алиса. — Старые рецепты.

— Таких трав не бывает, — тихо сказал он.

Алиса посмотрела на него. Потом на толпу за его спиной. Все смотрели на нее. Фекла — с ужасом и обожанием. Пахом — с открытым ртом. Спиридон — хмуро, но без осуждения. Михай — спокойно, как будто так и надо.

— Бывает, — сказала Алиса. — Просто вы не знали.

Она пошла к своему дому, чувствуя спиной десятки взглядов.

Посох в руке был теплым. Очень теплым.

Ночь после исцеления детей выдалась беспокойной.

Не той беспокойной, когда просто не спится — а той, тягучей, зыбкой, когда сон подкрадывается, касается век и тут же отступает, оставляя после себя только усталость и странное, щемящее чувство, будто что-то должно случиться.

Алиса ворочалась на кровати. Сбитое одеяло сползло на пол, подушка скомкалась, но дело было не в них. Она не могла найти положение, в котором камень на груди не давил бы. А он давил. Горел. Пульсировал в такт сердцу, но быстрее, тревожнее, будто пытался сказать что-то важное — то, что словами не передать, только ощущением, только дрожью под кожей.

Она прижимала к нему ладонь, гладила пальцами теплый камень, шептала: «Тише, тише, я здесь», — но он не унимался. Он звал. Куда-то. Зачем-то.

Лева не спал.

Он сидел у двери, как статуя, и смотрел в темноту. Шерсть на его загривке стояла дыбом — не от страха, от сосредоточенности. Иногда он тихо рычал. Не на кого-то конкретного, не на звук или шорох — а просто так, в пространство, будто разговаривал с тем, кого Алиса не могла ни увидеть, ни услышать.

— Что там? — спросила она шепотом.

Голос прозвучал хрипло, царапающе в ночной тишине.

Лева обернулся.

И Алиса замерла.

В темноте его глаза горели зеленым. Но не обычным кошачьим — не тем, который она видела сотни раз, когда кот провожал ее до башни или караулил мышей у амбара. Это было другое. Глубокое. Древнее. Почти человеческое — если вообще можно назвать человеческим взгляд, в котором плескалась вечность.

— Иди сюда, — позвала она.

Голос дрогнул — отчего-то захотелось плакать. Просто так, без причины, от усталости, от этого зеленого света, от пульсации камня под ладонью.

Лева подошел.

Медленно, плавно, как умеют только коты. Запрыгнул на кровать — тяжелый, теплый, живой. Уткнулся носом в ее руку, мокрым, чуть прохладным. И замер.

Алиса гладила его по голове, запускала пальцы в густую шерсть, чувствовала, как под ладонью перекатываются мышцы, как урчание — тихое, глубокое — проникает в ладонь, в запястье, в самую кровь.

— Что-то будет? — спросила она шепотом.

Лева вздохнул.

Почти по-человечески.

И посмотрел на нее. В темноте его зеленые глаза казались двумя маленькими лунами — спокойными, мудрыми, чуть печальными.

Он не ответил. Но Алиса вдруг поняла: да, будет. Что-то будет. И он будет рядом. Всегда.

Она закрыла глаза.

Камень пульсировал — но уже ровнее, спокойнее, будто тоже ждал. Лева прижался к ней теплым боком, положил голову на плечо. Урчание его стало колыбельной — низкой, вибрирующей, убаюкивающей.