— Ну что, дружище, — шепнула она ему. — Покажем им, что такое настоящая жизнь?

Посох дрогнул в ответ. Совсем чуть-чуть — но Алиса почувствовала. Он был с ней.

— Едем, — сказала она громко, обводя взглядом своих людей. — Время.

Карета тронулась. Люди Влада окружили ее плотным кольцом. Лютобор поскакал вперед, разведывая дорогу. Михай сел рядом с кучером, не спуская руки с короткого меча.

Лева устроился у ног Алисы, положил голову ей на колени и закрыл глаза. Но ухо его подрагивало.

Они ехали не на суд, а на битву за жизнь.

Здание суда стояло в самом сердце столицы. Не на площади, а в тесноте старых кварталов, будто город сам сжался вокруг него, боясь приблизиться. Огромное, серое, с колоннами, покрытыми копотью веков, и двумя статуями Двуединого у входа. Одна смотрела в небо, другая — в землю. Лица стерты дождями и ветрами, но позы говорили сами за себя: судить и хранить. Без эмоций. Без пощады.

У ступеней кипела толпа. Не просто зеваки — система в миниатюре. Стражники с пустыми, выверенными взглядами, писцы с чернильными пальцами и сгорбленными спинами, торговцы, прикидывающие цены на чужую судьбу, и господа в бархатных плащах, чьи глаза оценивали не человека, а ее вес в будущих раскладах.

Путь расчистили люди Влада. Не силой, а своим присутствием. Черные плащи, ровные шаги, молчаливый кивок страже. Толпа расступилась не из страха. Из привычки: когда Инквизиция идет, воздух редеет, а любопытство отступает перед учетом.

Дверь отворилась. Холод ударил в лицо — не уличный, а казенный. Пахло старой бумагой, сургучом, влажным камнем и чем-то металлическим, как остывшая кровь на лезвии.

Зал оказался высоким. Своды уходили в полутьму, где гуляли сквозняки. Они не просто дули — они шептали, проносясь под арками, задевая края мантий и свитков, как неприкаянные голоса тех, кого уже осудили. Скамьи для зрителей были вырублены прямо в стенах, грубые, без спинок. Специально неудобные: правосудие не терпит расслабленных тел. Оно требует напряжения. Чтобы каждый чувствовал, как больно долго здесь находиться.

В центре возвышалась трибуна судей. Не алтарь, но геометрия та же. Вместо даров — свитки законов, тяжелые, в потертых кожаных переплетах, и молоток. Дерево почернело от сотен ударов, рукоять стерта до масляного блеска чужими ладонями. Инструмент, а не символ.

Свет падал сверху, из узких окон под потолком. В этих лучах кружилась пыль. Медленно. Торжественно. Она не хаотично металась, а оседала ровными слоями, будто время здесь не текло, а укладывалось в протоколы.

Алиса ступила на каменный пол. Шаги отдались глухо, но уверенно. Посох в руке отозвался легкой, почти неслышной вибрацией. Не магией. Резонансом. Камень под ногами, дерево в ладони, воздух в легких — все сложилось в единую частоту. Та самая ясность, что она выбрала в крипте, теперь стала весом.

Она чувствовала взгляды. Не любопытные. Взвешивающие. В столице все имеет цену, даже молчание свидетеля. Но она не отводила глаз. Не сжимала плащ. Шла ровно, как по черте, которую уже никто не смеет стереть.

Лева шел рядом. Не заглядывался на толпу. Не искал тепла. Подошел к невидимой границе между проходом для свидетелей и основным залом. Сел. Обвил хвостом лапы. Тихий, почти неслышный звук когтей по плите — не царапина, а отметка. Межевой Печатник зафиксировал черту. Дальше — территория закона.

Алиса перевела дыхание. Внутри не было дрожи. Только холодный, собранный фокус. Она не шла оправдываться. Не шла обвинять. Она шла сама ставить печать.

Судья еще не вошел. Молоток еще не поднялся. Но процесс уже начался.

Алиса вошла и сразу увидела его.

Рутгер сидел на скамье подсудимых — один. Охрана и адвокаты были поблизости. В его позе не было ни страха, ни сомнения. Он развалился на скамье, будто в собственном кресле, и смотрел на входящих с выражением сытого кота, который знает, что миска с молоком никуда не денется.

Алиса впервые видела его вживую.

И первое, что она почувствовала — не ненависть, не страх, а... брезгливость.

Толстый. Очень толстый — не той основательной, мужской плотностью, которая бывает у сильных людей, а рыхлой, осевшей, будто его раздуло от жадности и злобы. Лицо красное, лоснящееся, с крупными порами и сеточкой лопнувших сосудов на носу и щеках — верный признак того, что он не пропускал ни одной попойки. Глаза маленькие, глубоко посаженные, злые — в них не было ни ума, ни хитрости, только животная, цепкая уверенность в своей безнаказанности.

Одет он был богато, но безвкусно. Дорогой камзол — алый, с золотым шитьем — сидел на нем мешком, пуговицы натянулись до предела, того гляди отлетят. Перстни на пальцах — крупные, тяжелые, но без изящества. Такие носят люди, для которых власть измеряется весом золота, а не его красотой.

Губы у него были тонкие, бледные, вечно кривились в ухмылке, которая не исчезала даже когда он молчал. Ухмылка человека, который привык, что ему все сходит с рук.

Увидев Алису, он оживился. Сел прямо, подался вперед, и ухмылка стала шире — масленой, гнусной, предвкушающей.

— Явилась, — сказал он громко, на весь зал. Голос у него оказался высоким, почти визгливым — странный контраст с тушей. — Ведьма деревенская.

В его голосе слышалось: «Я тебя не боюсь. Ты никто. Твои бумажки — пыль. Судьи мои. Город мой. Все мое».

Алиса почувствовала, как внутри закипает гнев — ровный, холодный, как сталь клинка. Но рядом, под плащом, дрогнул посох. И гнев сменился спокойствием. Глубоким, древним, незыблемым.

— Молчать! — рявкнул судья, и молоток с грохотом обрушился на стол.

Судья оказался тем самым канцлером Северного Приказа, что принимал их в своем кабинете. Сегодня он был в мантии и парике — огромном, белом, похожем на взбитые сливки, отчего его острое, хищное лицо казалось еще более опасным. Глаза его — холодные, расчетливые — скользнули по залу, по зрителям, по Рутгеру, по Алисе, и в них не было ни капли сочувствия.

Только интерес. Только расчет. Только игра.

— Здесь суд, а не базарная площадь, — сказал он ровно. — Еще одно слово без разрешения — и будете отвечать за неуважение к суду.

Рутгер усмехнулся, но замолчал. Он не боялся — он играл свою роль. Роль человека, который выше этого, который знает, чем кончится спектакль.

Алиса прошла на свое место. Лева, вопреки всем правилам, шел рядом — огромный серый кот, которого никто не решился прогнать. Он сел у ее ног, положил голову на лапы и уставился на Рутгера желтыми глазами. В этом взгляде было что-то такое, от чего у нескольких зрителей по коже побежали мурашки.

Рутгер перехватил этот взгляд. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — страх? Беспокойство? — но тут же исчезло, задавленное привычной наглостью.

— Начинаем, — объявил канцлер и стукнул молотком. — Слушается дело по обвинению барона Рутгера фон Крюка в убийстве младенца, наследника барона Кречета фон Эйдена, а также в покушении на жизнь вдовствующей баронессы Искры фон Эйден.

Рутгер зевнул. Демонстративно, на весь зал.

Канцлер сделал вид, что не заметил.

— Слово предоставляется обвинителям.

Алиса поднялась. Посох под плащом дрогнул, передавая ей тепло и силу. Она вышла в центр зала, под свет из окон, и заговорила.

Голос ее звучал ровно, спокойно, но в нем слышалась сила — та самая, что текла в жилах земли, что горела в древнем огне под храмом, что пульсировала в камне на ее груди.

— Я расскажу вам, как умирал мой ребенок, — сказала она.

И в зале стало тихо.

Даже пыль, казалось, перестала кружиться.

Рутгер перестал ухмыляться.

Допрос длился три часа.

Три часа Алиса стояла под холодным светом, льющемся из стрельчатых окон, и рассказывала. Голос ее звучал ровно, но каждое слово падало в тишину зала, как камень в стоячую воду — расходясь кругами, заставляя зрителей замирать, сжиматься, забывать дышать.