— А вы объясните?

— Я объясню, если... — он сделал паузу, поиграл перстнем на пальце, — ...если после решения суда земли Рутгера отойдут тем, кто помогал следствию.

Тишина повисла в кабинете такая, что слышно было, как за стеной скребется мышь.

— То есть вам? — спросила Алиса спокойно. Без возмущения, без удивления. Как о погоде.

Канцлер посмотрел на нее с новым интересом.

— Мне или моим людям, — поправил он. — Не мне же самому, я человек государственный. — Он усмехнулся собственной шутке. — Но люди должны быть благодарны. Так устроен мир, баронесса.

— А мы? — Алиса кивнула на себя и Лютобора. — Что получим мы?

— Вы получите свои земли обратно. Каменный Лог и все, что к нему прилагается. — Канцлер развел руками, будто делал одолжение. — И еще — мое покровительство. В столице это дорогого стоит. Поверьте, многие готовы продать душу за такую малость.

Алиса молчала. Секунды тянулись, как резиновые. Она чувствовала на себе взгляд Лютобора — напряженный, ждущий. И взгляд канцлера — оценивающий, холодный, просчитывающий варианты.

Внутри нее вдруг шевельнулось то самое — тепло, которое она почувствовала в подвале башни, когда камень отозвался на ее прикосновение. Оно поднялось откуда-то из глубины, разлилось по груди, и Алиса вдруг поняла: сейчас она может чуть-чуть больше, чем просто говорить.

Она посмотрела канцлеру прямо в глаза и чуть наклонила голову — не в поклоне, а так, будто прислушивалась к чему-то.

— Ваше превосходительство, — сказала она тихо, и в голосе ее появилась новая, странная вибрация, от которой у Лютобора мурашки побежали по спине. — А вы уверены, что Рутгер не предлагал вам больше?

Канцлер дернулся. Едва заметно, но Алиса увидела. Зрачки его расширились на долю секунды — и сжались обратно.

— Что вы имеете в виду?

— То и имею. — Алиса улыбнулась — той самой улыбкой, которой когда-то встречала недобросовестных поставщиков в своем ресторане. — Вы сидите здесь, в этом кабинете, и торгуетесь со мной за земли, которые еще не ваши. А Рутгер, наверное, уже прислал человека. С предложением. С большими деньгами. С долей в будущих прибылях.

Она помолчала, давая словам улечься.

— Я не знаю, сколько он предложил. Но я знаю, что я предлагаю вам нечто большее, чем деньги.

— И что же? — Голос канцлера сел на полтона.

— Правду. — Алиса подалась вперед, и камень на груди вдруг стал теплым, почти горячим. — Чистую, документально подтвержденную правду, с которой вы сможете делать что угодно. Рутгер — убийца. И если вы поможете мне его убрать, вы получите не просто часть земель. Вы получите рычаг. Над ним. Над его людьми. Над теми, кто с ним дружил. Вы будете знать то, что никто другой не знает. А это, — она понизила голос до шепота, — дороже золота.

В кабинете стало тихо. Не просто молчание — плотное, выстоянное, как вода в глубоком колодце. Часы на стене не тикали. Пепел в камине оседал беззвучно. Даже пылинки в луче, пробившемся сквозь тяжелую штору, замерли, боясь нарушить равновесие.

Канцлер смотрел на нее долго. Очень долго. Его пальцы медленно перебирали край бархатного сукна на столе, будто считая нити, из которых соткана ее решимость. Потом плечи его дрогнули. Он рассмеялся — сухо, каркающе, без радости, но и без насмешки. Звук вырвался, как пар из треснувшего котла. Вытер глаза краем рукава. Слезы были не от смеха. От признания.

— А вы опасная женщина, баронесса, — сказал он, возвращая голосу привычную ровность. — Опасная и умная. Редкое сочетание. Обычно одно вытесняет другое.

— Так договорились? — спросила Алиса, не давая ему уйти в философию. Голос четкий. Без дрожи. Как клинок, вложенный в ножны.

— Договорились, — кивнул он. — Через три дня — суд Высокой Палаты. Готовьтесь выступать не как мать, требующая крови. Как свидетель, предъявляющий. Им нужна точность, не страсть. Страсть они спишут на безумие. Точность — на закон.

Алиса кивнула. Поднялась. Лютобор встал следом, бесшумный, как тень.

У двери она обернулась. Не резко. Медленно, давая вес каждому слову.

— Ваше превосходительство. А вы знали? — спросила она, будто речь шла о погоде. — О том, что Рутгер убивает детей. Не моего. Вообще. Тех, у кого нет имени в ваших книгах.

Канцлер замер. Рука, тянувшаяся к перу, зависла в воздухе. Маска чиновника треснула. На мгновение под ней проступило другое лицо — старое, изможденное, с тяжелым грузом молчаливого соучастия.

— Знал, — выдохнул он. Тихо. Без оправданий. — Знал. Но доказательств не было. А без доказательств... это просто слухи. Сплетни. Вы понимаете? В этом городе правда весит только тогда, когда ее можно положить на весы.

— Понимаю, — кивнула Алиса. — Теперь есть.

Она вышла. Не прощаясь. Не оглядываясь.

В приемной воздух изменился. Слуги, раньше провожавшие их ровными, оценивающими взглядами, теперь опустили глаза. Один уронил поднос с бумагами. Не поднял. Другой отступил к стене, вжался в тень, будто боялся, что ее платье заденет его и оставит ожог. Сработало. Не страх перед титулом. Страх перед тем, кто только что сдвинул невидимую плиту в фундаменте их мира.

В карете Лютобор долго молчал. Окна запотели изнутри, за ними столица плыла размытыми полосами света и тени. Лева, дремавший на сиденье, открыл один глаз. Проверил. Закрыл.

— Вы ему не верите? — спросила Алиса, когда молчание стало тяжелее свинца.

— Верю, — ответил Лютобор, не отрывая взгляда от улицы. — В том смысле, что он сделает, как обещал. Потому что сейчас ему это выгодно. Но после... — Он покачал головой. Мех на воротнике хрустнул. — После он будет искать, как вас использовать дальше. Канцлеры не умеют иначе. Это у них в крови. Как у волков — охотиться, как у нас — дышать.

— Я знаю, — сказала Алиса, глядя на свое отражение в темном стекле. Платье сидело безупречно. Лицо было спокойным. Но в глазах стояла та самая усталость, что она видела у Канцлера. — Мне нужно, чтобы он сделал свою работу сейчас. А потом... потом я как-нибудь разберусь.

Лева на коленях довольно муркнул. Глубоко. Не как зверь. Как судья, поставивший точку.

Карета катилась по булыжной мостовой. Цокот копыт отбивал ровный, гипнотический ритм, отдаваясь в висках. За окнами столица текла размытыми полосами света и тени, но Алиса больше не видела в ней хаос. Теперь она видела систему. И видела, как та система смотрит на нее.

Утром прохожие не замечали. Теперь отводили взгляды. Торговец у лавки, застывший с гирькой в руке, слегка склонил голову. Стража у перекрестка не стала требовать документы. Кто-то в толпе шепнул: «Баронесса…» — не с почтением, с осторожностью. Платье на плечах казалось тяжелее. Не ткань давила. Ожидания. Чужие страхи. Немые договоры, которые она еще не читала, но уже обязана исполнять.

Карета свернула на широкую улицу. Впереди, в конце проулка, встал силуэт храма Инквизиции. Высокий, без креста, с узкими окнами, похожими на прищуренные глаза. У дверей, в тени арки, стоял человек. Влад. Не в плаще, в простом сюртуке. В руке — четки. Не перебирал. Держал неподвижно, как оружие.

Алиса невольно сжала карман. Жетон внутри отозвался холодом. Не ледяным, а глубоким, как вода в колодце. Будто напомнил: «Я здесь. Я вижу. Я считаю.»

Лютобор заметил ее движение.

— Не для демонстрации, — сказал он тихо, глядя на улицу. — Для ясности. Когда слова станут слишком громкими, а правда — слишком неудобной, он будет ждать знака. Не торопись.

Влад поднял голову. Через запотевшее стекло его взгляд встретился с ее. Ни угрозы. Ни улыбки. Только подтверждение: «Я помню.» Карета свернула за угол. Храм ушел в сумрак.

Внутри стало тесно от молчания. Лютобор нарушил его первым.

— Канцлер сделает, что обещал. Но после суда он потребует плату. Не знаю какую, но потребует. Канцлеры не дают ничего даром. Они ссужают. Под проценты.

Алиса провела пальцем по краю подушки. Ткань была шершавой, настоящей. В отличие от всего, что ее окружало.