Платье оказалось темно-синим, плотным, из добротной шерсти. Ворот и манжеты оттеняла серебряная вышивка — строгая, без излишеств, но дорогая. Оно село почти идеально. Покойная жена Лютобора, судя по всему, была ее сложения, и ткань послушно легла по плечам, талии, бедрам, не стесняя движений, но и не прощая небрежности. Пахло старой лавандой, кедром и чем-то неуловимо личным, что уже не принадлежало никому. Туфли на низком, устойчивом каблуке тоже пришлись впору. Волосы, вымытые, высушенные и убранные в тугой, аккуратный узел на затылке, открыли шею и лицо, придав ему ту самую строгую ясность, которую она разучилась видеть в себе.

В стекле стояла не измученная странница, промерзшая до костей. Стояла баронесса. Или то, что от нее требовали.

— Красиво, — раздался голос от двери.

Она обернулась. Михай стоял, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, взгляд — тяжелый, не отрывающийся. Не оценивающий. Скорее... запоминающий. Будто пытался удержать этот образ на случай, если он больше не повторится.

— Был бы ты барином — засватала бы, — усмехнулась она, чтобы разрядить воздух. Голос прозвучал легче, чем она чувствовала.

— Я б и так, — ответил он тихо. Без улыбки. Без вызова. Просто констатация. И вышел, не дожидаясь ответа.

Дверь щелкнула. Алиса замерла. Воздух в комнате стал плотнее, будто кто-то невидимый прикрыл форточку. На подоконнике Лева, до этого спокойно наблюдавший за суетой, фыркнул. Потом издал сухой, многозначительный звук, подозрительно похожий на кашель.

— Молчи, — сказала она коту. Не глядя на него.

А в зеркале отражение баронессы смотрело на нее чужими, внимательными глазами. И Алиса поняла: одежда не скрывает. Она обнажает. И теперь, когда она выглядела так, как должна выглядеть женщина ее положения, отступать было некуда.

Они вышли на улицу. Дверь за спиной захлопнулась, отрезая тепло и запах лаванды. Холод ударил в лицо — не лесной, влажный, а сухой, каменный, пахнущий углем, морозом и чужими жизнями.

Столица при свете дня оказалась не местом, а механизмом.

Люди не просто шли — они двигались по невидимым колеям. Торговцы раскладывали товар строго параллельно бордюру. Стража проходила через перекресток с математической точностью, шаг в шаг, взгляды — вперед, ни на кого не фокусируясь. Прохожие обменивались кивками, короткими, отточенными, как штампы. Никто не смотрел в глаза. Никто не задерживался. У каждого на лице была маска: не для сокрытия, а для функционирования. Удобная, обтекаемая, без острых углов.

Алиса шла, чувствуя, как тяжелеет спина. Темно-синее платье казалось чужим. Не тканью — кожей. Оно диктовало осанку, ширину шага, угол подбородка. Она не была в нем собой. Она была в нем, как в форме, выданной на время.

У кованых ворот старого дома, в тени арки, сидел старик. Не протягивал руки. Не бормотал молитв. Просто сидел, укрыв ноги рогожей. У ног — медная миска, наполовину занесенная снегом.

Когда они поравнялись, он поднял глаза. Не на Лютобора — на нее. Взгляд скользнул по воротнику, по серебряной вышивке, по тому, как она держит спину. Не узнал. Не мог. Но прочитал.

Алиса инстинктивно замедлила шаг. Рука дернулась к кошельку.

— Не останавливайтесь, — голос Лютобора прозвучал тихо, но твердо. Он не смотрел на старика. Шел ровно, оставляя за собой пространство. — Он не просит. Он отмечает. Город записывает, кто притормозит перед «невидимыми», а кто пройдет мимо. Оба варианта — ответы.

Алиса опустила руку.

Под плащом Лева лежал тихо. Не мурлыкал. Не шевелился. Только теплый бок прижимался к ее ладони, отсчитывая ритм чужого города.

— Здесь все имеет цену, — сказала Алиса, глядя на мостовую. — Даже тишина.

— Особенно тишина, — ответил Лютобор. — Громкие слова здесь считают ошибкой. А ошибки исправляют без шума.

Канцлер Северного Приказа жил в центре столицы, в трехэтажном особняке с белыми колоннами и гербом над воротами — двуглавый хорек, вцепившийся в молнии. Герб был старый, потертый, но от этого казался только значительнее: такие не меняют, такие передают по наследству вместе с властью.

Лютобор помог Алисе выйти из кареты, подал руку. Пальцы его были теплыми, но Алиса чувствовала, как напряжены мышцы — он тоже нервничал, хоть и не показывал вида. Михай остался снаружи, прислонившись к карете. По этикету ему нельзя было в приемную, да и места там мало — для таких, как он, двери особняков не открываются.

Внутри пахло воском, старой бумагой и властью. Этот запах Алиса узнала бы из тысячи — так пахнут кабинеты, где решаются судьбы, где люди приходят с надеждой, а уходят с долгами. Стены обиты темным деревом, пол мраморный, черно-белая шахматная клетка, по которой слуги в ливреях скользили бесшумно, будто тени. При виде гостей они замирали, опускали глаза, но Алиса чувствовала: их взгляды все равно здесь, оценивают, запоминают, докладывают.

— Доложите, — бросил Лютобор одному из них тоном человека, который привык, что его слушаются. — Барон фон Эйден и вдовствующая баронесса фон Эйден к его превосходительству.

Слуга исчез — буквально растворился в полумраке коридора. Через минуту вернулся, поклонился:

— Прошу.

Они вошли в кабинет, и Алиса сразу поняла: здесь не врут только бумаги. И то не все.

Канцлер оказался не стариком, как она ожидала, а мужчиной лет пятидесяти, с острым, хищным лицом и живыми, цепкими глазами, которые, казалось, видели все сразу — и ее платье, и его цену, и мысли, и тайны, и то, что она скрывала даже от себя. Одет богато, но не вычурно: темный камзол, серебряная цепь на груди, на пальце перстень с печаткой — не для красоты, для скрепления бумаг, от которых зависят жизни.

На столе — горы свитков, папок, конвертов. На стенах — карты земель, портреты предков, которые смотрели с таким же хищным прищуром, как и живой хозяин кабинета.

— Барон, — кивнул он Лютобору, даже не вставая. — Давно не виделись. — Голос у него был сухой, как пергамент, но в нем чувствовалась сила. — А это, стало быть, та самая вдова?

Алиса присела в реверансе — не столько из уважения, сколько проверяя, как он отреагирует. Канцлер усмехнулся.

— Реверанс у вас деревенский, баронесса, — сказал он беззлобно, скорее констатируя факт. — Но взгляд... взгляд столичный. Садитесь.

Они сели. Алиса выбрала кресло так, чтобы свет из окна падал ей на лицо, а канцлер оставался в тени. Мелочь, но в таких разговорах мелочи решают все.

— Документы привезли? — спросил канцлер без предисловий. Деловой подход, никаких «как доехали», «не желаете ли чаю».

Лютобор выложил на стол свитки — те самые, что собирали по крупицам, за которые заплатили кровью и серебром.

Канцлер развернул один, второй, третий. Читал быстро, но внимательно, глаза его бегали по строкам, как счетчик у ростовщика. Лицо не менялось — ни удивления, ни гнева, ни сочувствия. Только профессиональный интерес.

— Хорошо, — сказал он наконец, откладывая последний свиток. — Хорошо и подробно. Повитуха созналась перед смертью, имена назвала, даты, суммы. — Он помолчал, глядя на Алису поверх сложенных пальцев. — Этого достаточно, чтобы начать дело.

— И вы начнете? — спросила Алиса прямо. Без реверансов, без придыхания. Вопрос в лоб.

Канцлер поднял на нее глаза. В них мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Я, баронесса, начну, если мне это выгодно. — Он откинулся в кресле, которое даже не скрипнуло — хорошая работа, дорогая. — А выгодно мне будет, если вы скажете, что готовы дать показания лично. Перед судом. И подтвердить все, что здесь написано. Своим именем. Своей кровью, если потребуется.

— Потребуется? — Алиса приподняла бровь.

— Всякое бывает. — Канцлер усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — Рутгер не один в поле воин. У него друзья, у него связи, у него деньги. Судьи тоже люди. Им надо объяснить, почему они должны решать в вашу пользу.