Лютобор молчал. Внутри все кипело — злость, бессилие, тоска. Он знал, что это правда. И ненавидел эту правду.

— Это не твое дело, — выдавил он.

— Это мое дело — все, что касается Тьмы. — Мужчина шагнул вплотную. Теперь Лютобор видел только тьму под капюшоном — бесконечную, бездонную, в которой гасли звезды. — А ты, Лютобор, ты ближе к ней, чем думаешь.

Тьма сгустилась вокруг них, закрутилась воронкой, и в этой воронке Лютобор увидел себя. Не в зеркале — другого. Того, кто мог бы быть. Того, кто не отказался от силы. Того, кто шел по головам, не оглядываясь.

— Я дам тебе силу, — голос мужчины стал тише, проникновеннее, почти ласковым. — Ты сможешь защитить ее. Ты сможешь быть с ней. Ты сможешь стать тем, кем всегда хотел.

Лютобор смотрел на свое отражение в черной воронке. Оно смотрело в ответ — и улыбалось. Той самой улыбкой, которую он видел в зеркале после битв, когда победа давалась слишком легко. Когда внутри оставалась только пустота.

— Ценой? — спросил он. Голос сел, стал чужим.

— Всего лишь душой.

Тишина. Такая густая, что слышно было, как падает пепел с обугленных ветвей. Как стучит сердце — его собственное, испуганное, живое.

— Подумай, — сказал мужчина. — Время есть. Но не много.

Он исчез. Просто растворился в темноте, будто его и не было. Только эхо голоса еще висело в воздухе, да тьма медленно оседала, как пыль после взрыва.

Поляна опустела. Лютобор остался один в черном лесу, под багровым небом, сжимая кулаки так, что из ладоней сочилась кровь.

В реальности прошло три дня. Три дня, которые растянулись в вечность. Три дня, за которые солнце всходило и заходило, не имея никакого значения. Три дня, в которые Алиса забыла, что такое сон, еда, собственная усталость.

Она не отходила от его постели.

Стул был жестким, спина затекла, глаза слипались, но она боялась сомкнуть веки — вдруг в этот миг он откроет свои? Вдруг она пропустит тот самый момент, когда он вернется?

Она держала его за руку. Пальцы Лютобора были холодными — не мертвыми, но какими-то чужими, далекими, будто он уже ушел, а тело осталось только по привычке. Алиса вливала в него силу через посох — осторожно, по капле, боясь переборщить, боясь сделать больно. Посох слушался, отдавал тепло, свет, жизнь. Рана на груди затянулась — от страшного рваного отверстия остался только бледный шрам. Теперь он дышал ровно, глубоко, как спящий, которому снятся хорошие сны. Сердце билось сильно, уверенно, будто ничего не случилось.

Но он не просыпался.

— Почему? — спросила Алиса у Велены, которая пришла на второй день.

Старуха появилась на пороге без стука, без предупреждения — просто оказалась здесь, в комнате, где пахло лекарствами и надеждой.

Старуха стояла у изголовья, смотрела на Лютобора своим птичьим взглядом — острым, пронзительным, видящим то, что скрыто от обычных глаз. Морщинистые руки ее были сложены на груди, лицо непроницаемо.

— Это не рана, — сказала она. Голос ее был сухим, как прошлогодняя трава, но в нем не было равнодушия. — Это ловушка.

— Ловушка?

— Его душа не здесь. — Велена подняла руку, провела над телом Лютобора, и воздух над его грудью дрогнул, пошел рябью. — Ее забрали. В другое место. В чужое пространство. Туда, где время течет иначе, где тьма говорит на языке, которого не знают живые.

Алиса сжала посох так, что костяшки побелели.

— Кто? — спросила она. Голос не дрогнул, хотя внутри все сжалось в тугой, болезненный ком.

— Тот, кто охотится за тобой. — Велена посмотрела на нее, и в ее глазах, древних, как этот мир, мелькнуло что-то, похожее на жалость. — Владыка. Он не убивает своих жертв. Он забирает их. Прячет там, где никто не найдет. И ждет.

— Ждет чего?

— Ждет, когда ты придешь за ними.

Алиса поднялась. Ноги не слушались, в висках стучало, но она выпрямилась, встала во весь рост, сжимая посох, как меч.

— Я верну его, — сказала она.

— Вернешь. Если сможешь. — Велена не отводила взгляда. — Но цена будет высока.

— Какая цена?

Старуха помолчала. В комнате стало тихо — так тихо, что Алиса услышала, как за стеной дышит Влад, как где-то внизу возится Михай, как Лева царапает дверь. А потом Велена сказала то, от чего кровь застыла в жилах:

— Часть тебя. Та, что живет в глубине. Тьма, которая проснулась в ту ночь, когда ты убила теней. Она станет сильнее. Она будет расти, дышать, требовать. И ты уже не сможешь ее усыпить. Никогда.

Алиса смотрела на нее. На Лютобора, бледного, неподвижного, с руками, которые когда-то держали меч так уверенно, а теперь лежали на одеяле безжизненно. На его лицо, которое никогда не было красивым, но всегда было честным.

— Мне все равно, — сказала она.

— Знаю. — Велена кивнула медленно, и в этом кивде было столько всего — и усталость, и принятие, и что-то, похожее на материнскую гордость. — Потому и говорю. Потому и не пытаюсь отговорить.

Она протянула руку, коснулась плеча Алисы. Пальцы ее были холодными, но в этом холоде чувствовалась сила — древняя, спокойная, нерушимая.

— Ты пойдешь туда, где он. Но помни: в том месте нет времени. Нет законов. Нет правды. Только тьма и ее хозяин. И если ты забудешь, кто ты, — ты не вернешься.

— Не забуду, — сказала Алиса.

— Думаешь? — Велена усмехнулась — не зло, скорее печально. — Там, куда ты идешь, все, что ты знаешь о себе, потеряет смысл. Твоя любовь, твоя ненависть, твоя надежда — станут оружием против тебя. Владыка умеет играть с чужими чувствами. Он сделает боль твоей слабостью. А твою силу — тюрьмой.

Алиса молчала. В голове крутились слова, которые она не хотела слышать, но должна была запомнить.

— Я верну его, — повторила она. — И вернусь сама.

Велена посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом. Потом кивнула.

— Тогда иди. Время — единственное, чего у тебя нет.

Она шагнула к двери, но на пороге обернулась.

— Лютобор выбрал тебя, — сказала она тихо. — Не потому, что ждал награды. А потому, что ты — единственная, ради кого он готов умереть. Не предай его веру.

Дверь закрылась. Велена ушла так же бесшумно, как появилась.

Алиса осталась одна.

Она опустилась на стул, взяла руку Лютобора, прижалась щекой к его холодным пальцам.

— Я верну тебя, — прошептала она. — Слышишь? Я верну. Что бы ни было.

В комнату вошел Влад. Остановился на пороге, посмотрел на нее, на Лютобора, на посох, который тускло светился в полумраке.

— Она права, — сказал он тихо. — Ты можешь не вернуться.

— Знаю, — не оборачиваясь, ответила Алиса.

— Я пойду с тобой.

— Нет. — Она подняла голову, посмотрела на него. — Ты нужен здесь. Если я не вернусь… ты должен защитить их. Всех.

Влад хотел возразить. Она видела это по его лицу, по сжатым губам, по напряженным плечам. Но он молчал. Потому что понимал.

— Когда? — спросил он.

— Сегодня. Сейчас. — Алиса встала. — Чем дольше я жду, тем дальше он уходит.

Лева, дремавший в углу, поднял голову. В его глазах горел знакомый зеленый огонь.

— Я с тобой, — сказал он. Не словами — взглядом.

Она подошла к кровати, наклонилась, коснулась губами лба Лютобора.

— Жди, — шепнула она. — Я скоро.

Алиса взяла посох, закрыла глаза. Она не знала, как это делать. Но посох знал.

Свет вспыхнул — белый, ослепительный, и Алиса провалилась в темноту, которая ждала.

Она стояла на поляне.

Черный лес обступил ее со всех сторон. Запах гари въедался в легкие, смешивался со страхом, делал каждый вдох пыткой.

Алиса сжала посох. Он был здесь, с ней, теплый, пульсирующий, но сейчас его пульсация была тревожной — слишком быстрой, слишком неровной. Будто он тоже боялся.

В центре поляны стоял Лютобор.

Меч в его руке был поднят, лицо искажено гримасой ярости, вокруг него кружились тени — они наступали, отступали, наступали снова, как стая волков, почуявших слабость добычи. Он рубил их, разил, отбрасывал, но они не убывали — вытекали из земли, из воздуха, из самой тьмы.